Миллениум-мифы (сборник)
Шрифт:
«Ну, что скажете?», – с легкой усмешкой спросил художник, отводя взгляд куда-то вниз. Я ничего не мог ответить из-за внезапного комка в горле. Я придвинулся к картине и наклонился, чтобы прочитать её название, хотя интуитивно уже догадался: Смерть.
«Нравится?», – иронично скривился художник, не подымая глаз.
«Послушайте, как бы Вам это сказать…»
«А Вы не стесняйтесь, говорите напрямик. Я пойму», – перебил он меня и ободряюще кивнул; но его взгляд был устремлен куда-то в сторону.
«Ужасно! Это не живопись. Это мертвечина. Такое нельзя рисовать. Да, Вы мастер, это факт. Но художник должен воспевать жизнь, а не смерть».
«Воспевать?! – переспросил он резким тоном, – Вы хотите, чтобы я лгал?»
«А что, разве жизнь не достойна, чтобы её воспевать? Покажите красоту жизни. Не хотите красоту – покажите её мрачные стороны. Никто не запрещает. Дайте правду жизни, пусть суровую, пусть грубую, но – жизни».
«Да Вы, батенька, как я вижу, легкомысленный оптимист», – язвительно произнес художник.
«Нет, не в оптимизме дело. Просто есть грань, за которую искусство не должно заступать. Иначе оно перестаёт быть искусством».
«Вот как? И чем же оно тогда, по Вашему, становится?»
«Кошмаром. Бредом. Мерзостью. Тлением. Разложением. Смертью».
«Как много в Вас эмоций! Но давайте включим логику. Разве смерть не является непременным атрибутом жизни? Если Вам угодно, точнее – конца жизни? Разве не избавляет смерть от тягот и бедствий, от болезней и страданий? Смерть не меньшее благо, чем жизнь, а даже тысячекратно большее».
«Не вижу логики. Как может быть благом то, что убивает? Вам что – трупы нравятся больше, чем живые люди?»
«А Вам очень нравятся люди?», – ехидно переспросил мой собеседник.
«Увы, большинство не очень. Но это не означает, что их нужно презирать и желать им смерти. Наоборот, нужно их поддерживать и давать им своё тепло и свет. Ведь в каждом – душа. И эта душа есть чудо, которое воспевается искусством».
«Мда-а-а… Вы чокнутый. Тяжелый случай идиотского идеализма», – констатировал художник.
«Вот только давайте не будем переходить на личности. Между прочим, я тоже немного рисую, хотя как любитель, так, для себя. А вообще-то я научный сотрудник, материалист до мозга костей. И думаю, что душа есть сфера материализации идеального».
«Ну, раз Вы учёный, весь из себя такой умный-разумный и просвещенный, объясните мне, невежде, что же такое смерть».
«Смерть это отсутствие жизни».
«Ха-ха-ха! А жизнь это отсутствие смерти», – съёрничал он.
«Да, именно так. И Вы прекрасно понимаете, о чём речь. Ведь Вы, несомненно, сами знаете, в чём разница между живым и трупом».
«В том, что живой когда-нибудь непременно станет трупом. Но не наоборот», – криво усмехнулся мой собеседник.
«Да, Вы правы. Ведь у трупа нет души, ибо ей там неоткуда взяться».
«Если верить Библии, Христос вроде бы откуда-то её доставал, когда воскрешал мёртвых. И хотя он был воспет апостолами и живописцами, я в эту сказку не верю», – грустно улыбнулся художник. И добавил проникновенно: «Что касается души, то она есть до тех пор, пока есть тело. Как материалист, Вы обязаны со мной согласиться. Душа не может существовать без тела, как вино не может находиться без вместилища – бутылки или желудка. А раз душа не бессмертна, значит, смертна. А раз она смертна, то ничто, абсолютно ничто, в нашей жизни не важно. Ничто не имеет смысла. И искусство тоже». – «Тогда зачем Вы пишете картины?» – «Я художник, я не могу не писать». – «Но отчего Вы рисуете смерть, а не жизнь?» – «Раньше, когда я был молодой и хотел известности и богатства, то малевал пейзажики и физиономии. Но позже, когда приобрёл славу и деньги, я осознал их тщету». – «Художник, который алчет славы и денег, это мёртвый художник, даже если он мастер. Настоящий художник лишь тот, кто ищет истину и красоту».
«Значит, по Вашему, я мёртвый художник?», – мрачно спросил он. «Боюсь, что так», – чрезмерно жёстко ответил я.
Тут он впервые глянул мне прямо в глаза. Его взгляд прожёг всего меня, аж до печенки, животным ужасом, ибо в зрачках моего собеседника блеснула зловещая чёрная пустота. Я непроизвольно задержал дыхание и, собрав всю силу воли, выдержал его взгляд.
Он разочарованно отвернулся, тяжело вздохнул и дотронулся до своей картины. И вдруг на моих глазах он расплылся, как пятно гуашевых красок на бумаге, и по собственной дрожащей руке весь перетёк на полотно.
Он исчез. И только пронзительный взгляд в том месте на картине, где должны были быть глаза, не оставлял сомнений, что он попал туда, куда стремился.
Случившееся было невероятным, невозможным, абсурдным. Я в недоумении встряхнул головой и – проснулся.
Стояло чудное осеннее утро. За окном виднелись деревья, осыпанные золотом умирающих листьев. Я встал и подошел к мольберту. На нём стоял чистый холст. Я задумчиво взял кисть и начал неспешно смешивать краски…
Барабашка
Началось всё с того, что чайник не выключился, а продолжал угрюмо кипеть; вроде как кнопку автовыключателя заклинило. Тем же утром куда-то подевался один тапочек; нашелся вечером под кроватью. Назавтра из ванной пропала зубная щетка; через сутки обнаружилась на балконе.
Каждый день начало происходить нечто. То хлебные крошки на полу, откуда ни возьмись. То вилка рядом с мусорным ведром валяется. То еще что-нибудь странное. Такое ощущение, что какой-то Барабашка в доме завёлся.
Сначала я было подумал, что мышка, но ведь мышка не в силах тапочек утащить. Может, крыса? Но откуда на 9-м этаже крыса? К тому же, если б была крыса, она бы печенье, лежащее на столе, сожрала. А печенье вроде бы на месте. Или нет, стоп. Кажись, на пару печенинок стало меньше. Меньше или не меньше?
Но вот ещё: кран водопроводный вдруг оказался не полностью закрыт; пришел я вечером с работы, а струйка бежит. Крыса ведь ручку крана повернуть не в силах. Значит, всё-таки Барабашка. Или кто другой; кто ж его знает!