Миллионы Стрэттон-парка
Шрифт:
– И вот это будущее наступило, – закончил я его мысль.
Подумав немного, я спросил:
– У кого еще есть акции? Вы случайно не прихватили с собой список?
По его лицу я понял, что список с ним, но только он не уверен, этично ли показывать его мне. Угроза потерять работу взяла верх, и, чуть поколебавшись, Роджер сунул руку во внутренний карман твидового пиджака и вынул сложенный вдвое листок бумаги. Судя по всему, совсем свежую копию.
Я развернул листок и прочитал сверхкороткий список:
Уильям Дарлингтон Стрэттон (3-й барон)
Достопочтенная миссис Марджори Биншем
Миссис Филиппа Фаулдз
Ли Моррис, эсквайр
– И это все? – растерянно поинтересовался я.
Роджер кивнул.
Я знал, что Марджори – сестра старого лорда.
– А кто эта Филиппа Фаулдз? – спросил я.
– Не знаю, – признался Роджер.
– Значит, вы у нее не были? А сюда приехали?
Роджер не ответил, но в этом не было нужды. Отставные военные чувствуют себя гораздо увереннее с мужчинами, чем с женщинами.
– А кто, – спросил я, – получит акции старика?
– Этого я не знаю, – раздосадованно ответил Роджер. – Родственники молчат. Словно воды в рот набрали по поводу завещания, а оно, конечно, станет известно только после официального утверждения, что может произойти через годы, если все пойдет своим чередом. По моим представлениям, лорд Стрэттон разделил акции между ними поровну. Он по-своему был человеком справедливым. Равные доли акций означают, что ни один из них не будет иметь единоличного контроля за делом, и в этом-то вся штука, как мне кажется.
– Вы с ними лично знакомы? – поинтересовался я, и он угрюмо наклонил голову.
– Вот оно как, значит, – заключил я. – Ну что же, сожалею, но пусть сами в этом разбираются.
Из кухни быстрым шагом вышла молодая светловолосая женщина, в одной руке она держала стакан, в другой бутылочку молока с соской. Она неопределенно кивнула нам, поднялась по лестнице и скрылась в комнате, куда недавно мальчик отнес маленького ребенка. Посетители наблюдали за ней в полном молчании.
С улицы в комнату въехал на велосипеде мальчик с темно-каштановыми волосами, сделал контрольный круг по комнате, задержавшись за моей спиной, чтобы произнести: «Да, да, знаю, ты мне говорил не делать этого», – после чего, набрав скорость, направился обратно по коридору в сторону раскрытой на улицу двери. Велосипед был алым, а комбинезон мальчика – фиолетового, розового и ярко-зеленого цвета. От такого многоцветия зарябило в глазах, но это быстро прошло.
Проявляя такт, ни один из них не обмолвился ни словом о послушании или о том, что дети должны знать порядок.
Я предложил посетителям выпить, но им нечего было праздновать или отмечать, и они пробормотали что-то про дальний путь до дома. Я вышел с ними на улицу под ласковое нежаркое солнце и постарался как можно вежливее извиниться за то, что не смог их порадовать. Они сокрушенно кивали, пока я шел вместе с ними до машины.
В зелени дуба мелькнул один из троих сидевших в засаде. Между деревьями вспыхнул алый велосипед. Посетители оглянулись на длинную темную тень от моего жилища, и Роджер наконец задал вопрос, который, похоже, давно вертелся у него на языке:
– Очень интересный дом, – вежливо проговорил он. – Как вы его раскопали?
– Я построил его. Точнее, перестроил изнутри. Это строение очень старое. Памятник старины, охраняется государством. Пришлось уговаривать разрешить мне сделать окна.
Они посмотрели на темные прямоугольники стекла, органически вписывавшиеся в бревенчатые стены здания, – единственное свидетельство того, что внутри живут люди.
– У вас хороший архитектор, – заметил Роджер.
– Благодарю вас.
– Это как раз еще один вопрос, по поводу которого препираются Стрэттоны. Кое-кто из них хочет снести нынешние трибуны и построить новые, и они наняли архитектора составить проект.
Голос его дрожал от негодования. Я полюбопытствовал:
– Новые трибуны, это же прекрасно? Более удобные для зрителей? И вообще?
– Ну конечно, новые трибуны, это просто замечательно! – оживился Роджер. Раздражение полилось из него рекой. – Годами я упрашивал старика перестроить трибуны. Он вечно соглашался – да, да, когда-нибудь мы это сделаем, – но на самом деле и не думал этого делать, по крайней мере, на своем веку. Теперь же его сын Конрад, новый лорд Стрэттон, пригласил этого жуткого человека спроектировать новые трибуны, и он ходил по всему ипподрому и говорил мне, чем он намерен заняться. Послушали бы вы, какую чушь он нес. Ему раньше вообще не приходилось проектировать трибун, и он ни ухом, ни рылом не разбирается в скачках.
Его неподдельное возмущение интересовало меня намного больше, чем спор из-за акций.
– Построить не те трибуны, это все равно что пустить всех по миру, – задумчиво произнес я.
Роджер кивнул.
– Им придется занимать деньги, а ведь любители скачек – народ капризный. Не позаботитесь о приличных барах, и завсегдатаи отвернутся от вас, а если хозяева лошадей и тренеры не ублажились и чувствуют себя неуютно, то эти деятели просто отправятся со своими лошадьми в другое место. Этот полоумный архитектор посмотрел на меня как баран на новые ворота, когда я спросил его, чем, по его мнению, зрители занимаются между заездами. Смотрят на лошадей, вот что он ответил. Вы только подумайте! А если идет дождь? Прячутся от дождя и пьют, – сказал я ему. Вот это и привлекает людей. Он заявил, что я старомоден. И Стрэттон-Парк получит безобразного белого слона, от которого разбегутся все наши клиенты. Кончится тем, что, как вы сказали, все это вылетит в трубу.
– Только в том случае, если не победят сторонники продажи – немедленно или с отсрочкой.
– Но нам нужны новые трибуны, – разошелся Роджер. – Нам нужны хорошие новые трибуны. – Он помолчал. – Кто проектировал ваш дом? Наверное, нам нужен кто-то вроде него.
– Он тоже никогда не проектировал трибун, только дома… и пабы.
– Пабы, – вдохновенно произнес Роджер. – Он по крайней мере поймет, что такое хороший бар и какое значение он имеет.
Я улыбнулся.
– Уверен, он все это поймет. Но вам нужны специалисты по строительству спортивных сооружений. Инженеры. Нужна целая команда.
– Вы это скажите Конраду. – Он уныло пожал плечами и сел за руль, потом опустил стекло и посмотрел на меня, готовясь задать еще один вопрос.
– Могу я попросить вас сообщить мне, когда кто-то из Стрэттонов свяжется с вами? Возможно, мне не следовало бы беспокоить вас, но, знаете ли, судьба ипподрома мне очень небезразлична. Я знаю, что старик верил, что все останется по-прежнему, ему этого хотелось, и я, наверное, мог бы кое-что сделать, но знать бы только, что.
Он сунул руку в карман и достал визитку. Я взял ее, кивнув, ничего не обещая, но он счел мой кивок за добрый признак.