Милое семейство

Фаррингтонов можно было бы считать весьма милым семейством, если, конечно, не принимать во внимание их некоторые дурные привычки, например, привычку убивать. Возможно, даже несправедливо называть убийство их привычкой. В конце концов они совершили его лишь дважды. Однако они были на пути к тому, чтобы превратить это в привычку. Вот и теперь они планировали исправить цифру «два» на «три». Но выглядели они отнюдь не зловеще и не походили на заговорщиков, шепчущих друг другу на ухо. Они обсуждали это свободно, открыто, расположившись в скромной гостиной летнего дома.

Мэрион Фаррингтон пила чай с лимоном. Берт Фаррингтон, ее дядя, также пил чай, правда, разбавленный ямайским ромом. Дик, ее младший брат, пил виски с содовой, и его напиток лишь цветом походил на чай.

— У малышки через две недели день рождения. И это призывает нас к действиям, — заявяла Мэрион.

Дик, тридцатидвухлетний, хорошо сложенный мужчина, привыкший к легкой жизни и свободной трате денег, смотрел в окно. Через открытое пространство перед домом можно было увидеть начинающийся лес и там, на опушке, Джинни Уэллс. На расстоянии она казалась почти ребенком — недаром Мэрнон так ее назвала, хотя Джинни было почти двадцать один год — двадцать один год, возраст, которого в соответствии с последними установками семейства Фаррингтонов она не должна была достигнуть.

Сейчас Джинни что-то искала на земле и свои находки собирала в корзинку.

— А она милашка, — заметил Дик. — И я думаю, что она обожает меня. — Он поправил галстук. — Если бы мы могли отложить ненадолго наше дело…

— Ха! — Берт Фаррингтон погрозил Дику пальцем. — Ты не должен становиться сентиментальным. Будущее семьи поставлено на карту.

— Берт прав.

Мэрион, немного склонная к полноте сорокадвухлетняя женщина, сидела прямо и изящно, и ее вполне можно было назвать привлекательной, если не обращать внимания на конфигурацию подбородка и решительность, которая вспыхивала в ее бледно-голубых глазах.

— В двадцать первый день рождения Джинни мы должны ей передать все имущество согласно воле Эдис. Мы могли бы добиться отсрочки на несколько недель, но в конце концов ее адвокат заставит нас сделать это. Об исходе не мне вам говорить.

Дик опорожнял свой стакан нервными глотками и думал о деньгах Элис, которые она оставила ему и которых теперь не было вместе с той половиной, что она завещала Джинни.

— Я мог бы отправиться с ней в залив покататься на яхте и опрокинуться.

Берт нахмурился.

— Не думаю, — сказал он. — Элис уже утонула.

— И Гарри тоже, когда мы с ним перевернулись пятнадцать лет назад, — сказала Мэрион. — Три утопленника — это слишком много, чтобы выглядеть случайностью.

Гарри был первый и единственный муж Мэрион. Мэрион вышла за него замуж, когда финансы семьи были на исходе, и богатый муж испытал лишь семь недель семейного счастья. Элис, единственная жена Дика, утонула всего лишь за два года до этого, купаясь на пустынном пляже в Акапулько, в Мексике. Элис причиталась половина находившегося в опеке двухсоттысячного состояния, оставленного отцом ей и ее сестре Джинни. «Судороги», — сказали мексиканские авторитеты, когда ее тело в конце концов прибило к берегу. Однако это могла быть и вдруг наступившая вялость, вызванная снотворным, примешанным к черному кофе, который она любила пить перед плаванием. Кто знает? Так или иначе теперь деньги опять улетучились; Джинни было почти двадцать один, и предстояло отчитаться за ту долю, которую Эдис оставила своей хорошенькой сестре и которой, увы, уже почти не существовало.

— Это должен быть ясный и простой несчастный случай, — сказала Мэрион.

Они следили за стройной девушкой, идущей через поле с корзинкой в руке. На полпути к дому она помахала рукой маленькому человеку в большой клетчатой кепке, ехавшему на велосипеде. То был мистер Доунн, который снимал на лето соседний дом.

— Пустая болтовня, — пробурчал Берт. — Не лучше ли предположить, что девушка психически больна?

— Что ты этим хочешь сказать? — поинтересовалась Мэрион.

— Ночные кошмары, которые мучают ее на протяжении двух недель, с тех пор, как она приехала нас навестить.

— Девушка, конечно, не больна, — сказала Мэрион. — У нее просто шалят нервы, как и у многих современных девушек. Однако безотносительно к причинам кошмаров я им рада. Весь город знает о них, и доктор Берне может подтвердить, что ее нервы не в порядке, вот почему я настаивала, чтобы она показалась ему.

Она внезапно замолчала, так как хлопнула входная дверь.

Мгновение спустя Джинни Уэллс вошла в комнату.

— О, что я нашла, — воскликнула она. — Я нашла несколько грибов. Взгляните!

— Ты — умница. Отнеси на кухню, я сама их тебе приготовлю.

— О, благодарю тебя, Мэрион.

— Ну, принимаем меры, — сказала Мерион, лишь только Джинни вышла. — В ее корзине я увидела и ядовитые грибы. Она сама их собрала и показала мистеру Доуни из соседнего дома. Мы будем чисты, абсолютно чисты.

Джинни с радостью встретила идею съесть блюдо, приготовленное из даров природы, собранных ею самой. Она съела по крайней мере три гриба из столь опасного кушанья, как вдруг зазвонил телефон.

Джинни вскочила, блюдо с грибами грохнулось на пол и разлетелось по ковру. Джинни весьма смутилась из-за своей неловкости, а грибы пришлось выбросить. Что же касается телефонного звонка, так это звонил докучливый сосед мистер Доуни, чтобы пригласить их в гости.

На Фаррингтонов опять свалилась досадная необходимость искать какой-то способ, чтобы избавиться от девчонки.

Поздно вечером пронзительный вопль из спальни над ними заставил их насторожиться. И опять вопль, и опять… Надежда засветилась в глазах Мэрион.

— Грибы! — воскликнула она. — Теперь-то мистер Доуни наверняка ее услышал. Пошли наверх. Дик.

Джинни сидела на кровати и, прижав руки ко рту, старалась заглушить крик.

— Это был какой-то кошмар! Страшнее не придумаешь.

Они услышали, как распахнулось окно. Затем чейто голос спросил:

— Хэлло! Здесь что-то случилось?

— Это вы, мастер Доуни? — Дик подошел к окну.

— Джинни привиделся какой-то кошмар, только и всего. Сейчас все в порядке.

— О! — воскликнул мистер Доуни. — О!