Чтение онлайн

«Огоньки в темноте. Ее Мартин ее предал», — вдруг мелькнула прохладная, полная усталости мысль.

— Не нужна была. Теперь… теперь нужна. Прости меня, — хрипло прошептал он, обнимая сестру.

И в этом жесте не было ни двусмысленности, ни угрозы. Лера тихо всхлипывала, уткнувшись ему в плечо, а он гладил ее по спине, и шептал приходящие из ниоткуда слова утешения. Правильные и теплые, такие, какие умел находить Мартин. И почему-то в этот момент Виктору было мучительно страшно. Но нежности и любви в его сердце было гораздо больше. По крайней мере, сейчас.

Воспоминание погасло.

…

Мартин понял, почему ему не удавалось найти то, что он искал. Виктор попросту прятал от него эти воспоминания, в отчаянной попытке скрыть правду и отвлекая его тем, на чем он не мог не задержаться.

Мартин усмехнулся — не только Виктор умеет играть в эту игру. Он не знал, сидит он сейчас на стуле перед зеркалом или склоняется над проемом, слепо шаря руками в темноте, да и это не имело значения. Не знал, сколько продлится его власть над чужой памятью.

Значение имела лиловая вспышка где-то в этом ворохе.

Нашел. Теперь главное успеть.

…

Знакомая ему белая комната, такая же, как та, что нарисовал Виктор в своем воображении. И Лера правда рядом с ним, только она прижимает к лицу полотенце, покрытое расплывшимися красными пятнами.

— Зачем ты вообще с ним связалась? — неприязненно спрашивает ее Виктор, стряхивая пепел в белоснежную овальную пепельницу.

— Я думала, он меня любит, — отозвалась Лера. Ее голос был приглушен полотенцем, и говорила она в нос.

— Дура, — просто сказал Виктор. — Когда ты наконец-то перестанешь искать себе какое-то агрессивное быдло, которое не стесняется бить тебя по лицу?

— Ох, прости братик, ты задал слишком высокую планку, до нее немногие дотягивают, — выплюнула она.

— Я хоть раз так тебя бил?

— Нет.

— Тогда заткнись и подумай, что ты делаешь со своей жизнью. Я, конечно, спущу его с лестницы, но, если честно, мне надоело. К тому же из-за твоих ухажеров мне приходится подставляться. Если хоть один из них окажется немного умнее табуретки — у меня могут возникнуть проблемы.

— Значит, буду продолжать выбирать не умнее табуретки, — процедила Лера.

— Учти, женщинам не идут сломанные носы, — пожал плечами Виктор. — Скажи мне лучше, ты ее нашла?

— Эту, которой твой друг писал письмо? Да, нашла. Лучше бы ты, конечно, этим сразу озадачился, а не через год. Но я нашла ее. Отец этой девочки, кстати, тебя помнит — он курил тогда в подъезде, сказал, что помнит мальчика в черном пальто, который хохотал, как сумасшедший рядом с почтовым ящиком.

— А ты, милая сестра, имеешь удивительное влияние на мужчин всех возрастов, не так ли? — усмехнулся Виктор.

— Я с ней познакомилась, — продолжила Лера, проигнорировав пассаж. — Понятия не имею, зачем она тебе сдалась, разве что это твое больное пристрастие к пепельно-русым?

— А она — пепельно-русая? — равнодушно спросил он.

— Ага. Какая-то там художница, куча загонов. Тебе, наверное, не подойдет — ты же любишь, чтобы глазки беспомощные и мордашка слезливая. А эта на крысу похожа. Глаза огромные, серые, не голубые. Нос такой, длиннющий и тонкий… Взгляд тяжелый. Очень тяжелый. Не трогал бы ты ее, мой тебе совет.

— Если бы ты разбиралась в людях — не сидела бы сейчас с разбитым носом, — отрезал Виктор.

— Мне разобьют нос. А эта девка отрежет тебе башку и не поморщится. Одевается как хиппи, а смотрит как Чарльз Мэнсон, — мрачно предрекла Лера.

Розовые капли срывались с полотенца на белый пол. Когда Лера убрала лед от лица, Мартин заметил, как несколько капель крови упали на ламинат, оставив отпечатки, похожие на красные цветы.

— Она гуляет в парке у городского пруда по вечерам. Что-то там рисует, какой-то закуток, я так ее и не поняла. Она мне словно не о своей работе рассказывала, а технику безопасности читала. Но я так поняла, что «лучший свет там в семь вечера». Удачи тебе и, если соберешься вскрыть ей горло — постарайся успеть до того, как она сделает это с тобой.

…

Следующее воспоминание — Виктор стоит вечером в парке у пруда, у самой кромки воды. Ранние осенние сумерки сделали воздух голубым, а воду — черной. Фонари светили тревожным оранжевым светом и ветер подхватывал этот свет, растирая его ржавыми бликами по поверхности пруда.

Он что-то сжимал в кармане пальто, словно талисман. Что-то твердое и теплое с острыми уголками, к одному из которых Виктор часто прикасается кончиком пальца. Это книга. Мартин не пытается выяснить, но, кажется, он знает, какая.

Виктор, не отрываясь, смотрел на девушку, стоящую на другом берегу пруда. Рядом с ней стоял мольберт, и все ее внимание было поглощено картиной, которой она изредка касалась кистью. Мартину показалось, что девушка смотрит на мир через собственную картину, и не видит пруда, раскинувшегося перед ней — только его отражение на холсте. Но стоило ему об этом подумать, как она подняла глаза и посмотрела на Виктора. Мартин почувствовал, как бешено заколотилось сердце.

Она смотрела на него несколько секунд, а потом снова опустила глаза к мольберту.

В этот момент реальность рывком опрокинулась и воспоминание оборвалось.

…

Виктор пришел в себя лежащим на полу рядом со стулом, на котором сидел. На светлом ламинате перед его лицом отчетливо виднелись широкие полосы размазанной крови. Рядом в луже разлитого кофе лежала чашка, расколовшаяся пополам.

— Что ты за человек, Мартин, — прохрипел он, проводя рукой по лицу.

На ладони остался красный след. Кажется, кровь шла носом.

— Мартин? Ты меня слышишь?

Он почти не чувствовал правую руку. Падая, он чудом не вывихнул ее, но она затекла, а кисть приобрела нездорово-бледный оттенок.