Милорд
Шрифт:
Мартин вздрогнул — за его спиной в кресле хохотала Мари. Высоко, переливчато с нехорошим, булькающим звуком.
…
Самолет приземлился, когда на горизонте уже брезжило утро. Мартин чувствовал, как в душе распускает щупальца мерзкое чувство — они словно наступали на собственные следы, снова расцарапывая шрамы прошлых ошибок.
Виктор не стал брать такси. Автобус ехал по пустым улицам, и за окном мелькал знакомый до тошноты пейзаж.
Мартин смотрел, как сменяются одинаково серые в темноте фасады. Но те, что имели для него значение, словно были подсвечены холодным мертвым мерцанием.
Вот маленький магазинчик, где они когда-то торговали свечами — теперь это цветочная лавка. Хозяйка всегда была никудышным дельцом, и Мартин был уверен, что магазин попросту закрылся.
Вот дом, за которым должно скрываться кафе, где Виктор пил кофе перед убийством Мари. Вот остановка перед ее домом. А чуть дальше, если приглядеться, можно увидеть окутанный туманом мост.
Он услышал, как за его спиной всхлипнула Мари, но не стал оборачиваться.
«Театр Современной Драмы» возвышался над остальными зданиями, вычурный призрак в черном стекле.
Место, где все закончилось. Мартину казалось, что он слышит отзвуки вальса, который когда-то танцевал с Ришей.
Бесшумное скольжение двух теней по сцене, мертвая девушка, Офелия и Виконт, мужчина с красным шелком платка, стекающим с перерезанного горла.
Виктор смотрел на улицы, и Мартин чувствовал, что их чувства сейчас сливаются в одно, и каждое воспоминание рождается одновременно, только горчит по-разному.
Электричку они ждали прямо на перроне. Виктор мрачно смотрел на Нику, вспоминая, как Риша мерзла в пальто своей матери и ему пришлось отдать ей куртку.
Ника замерла у края платформы, и ему все время казалось, что она вот-вот бросится на рельсы. От Риши в ней не осталось и бледной тени. Она стояла, глубоко засунув руки в карманы серого пальто и высоко подняв воротник. Лера не угадала, пальто было больше на пару размеров, но Нику это, кажется, нисколько не беспокоило. Она выглядела несуразно — худая, высокая, в не идущих ей бутафорских очках и мешковатых темных тряпках. Словно актриса-неудачница, которую заставили играть незнакомую роль.
Виктор раздраженно фыркнул и отвернулся. Достал из кармана телефон, по памяти набрал номер.
— Мы будем дома через пару часов, и тебя там быть уже не должно, — коротко бросил он, дождавшись ответа. — Нет. Нет. Не будет. Будешь уходить — надень шапку, спрячь рожу в шарф и обойди деревню лесом.
«С кем ты говорил?» — спросил Мартин.
«В моем… в нашем бывшем доме живет один из… моих должников. Светловолосый парнишка, искавший уединения», — нехотя ответил Виктор.
«Виктор Редский? Настоящий ты как бы все это время жил на хуторе, верно? — усмехнулся Мартин. — Молодец. А откуда ты знаешь, что он тебя не подведет?»
«У нас был один очень ответственный проект по утилизации мусора и он проникся ко мне определенным уважением».
Мартин решил не уточнять.
«А что об этом думает отец?»
«Он вряд ли обратил внимание на подмену, как ты помнишь, папа никогда не отличался внимательностью».
Слово «папа», знакомое с детства, давалось ему гораздо легче слова «мама», но он все еще произносил его с таким презрением, что никаких иллюзий о примирении у Мартина появиться не могло.
В электричке было холодно. Ника сидела рядом, выпрямившись и сложив руки на коленях, как примерная ученица.
Виктор иногда ловил ее взгляд и отворачивался. Помнил, как она вечно жалась к Мартину, и понимал, что пока он будет владеть сознанием — она просидит как изваяние хоть всю дорогу.
Он откинулся на сиденье и закрыл глаза.
Мартин почувствовал, как обрывки воспоминаний и эмоций начинают кружиться, словно мотыльки вокруг только что зажженной лампы.
Белые стены.
Комната с огромным окном.
Чайка, нарисованная на стене, силуэт птицы без глаз.
Кое-как сколоченная крыша, прикрытая листами жести, сквозь которые упрямо пробивается свет, полный танцующей золотистой пыли.
Опомнившись, Виктор мотнул головой, прогоняя видение, но Мартин успел поймать уходящее воспоминание — что-то вроде поляны, покрытой сиреневыми цветами. Он не успел разглядеть, какими именно, но что-то кольнуло тревогой.
«Это в память о Рише?»
«Это ее могила. Не переживай, еще насмотришься — мы как раз туда едем», — усмехнулся он.
«Ты…»
«Она сама себя убила. И не только она».
Знакомая с детства боль сжала виски, словно рывком затянули раскаленную проволоку — Мартин не выдержал, попытался сразу найти нужное воспоминание.
— Да что с тобой делать, Мартин! Не убивал я ее, и если она на себя руки наложила — я не в курсе! Сам прививал мне хороший литературный вкус и любовь к метафорам! — не выдержал он. Ника даже не пошевелилась, но он успел заметить промелькнувшую в ее глазах тревогу.
Боль отступила.
«Если бы ты поменьше показывал мне трупов и поменьше жрал наркотиков — я был бы более восприимчив к метафорам», — проворчал Мартин, отворачиваясь от проема.
Мари все еще лежала в кресле, только разреза на ее шее не было видно. В руках у нее откуда-то взялся черный кружевной веер, которым она закрыла лицо. Его тень дрожала, как крылья мотылька.
— Мотылька летящего на костер, котенок! — обрадованно воскликнула она, заметив его взгляд.