Чтение онлайн

– Скажи мне, – вопрошал О`Хара, – что ты думаешь о людях, которые учинили беспорядки в Брикстоне в прошлом году?

– Они – герои рабочего класса, вот как! – Драммонд бессовестно констатировал то, что и так было совершенно очевидно.

– А что там насчет Тины Лиа, той женщины, которую полиция ищет в связи с убийством инспектора Джеймса Ньюмана?

– Она мой личный друг, вот как! – Стив нагло врал, потому что ему уже не было суждено с ней больше и словом обмолвиться; с девушкой они крепко разругались.

– Ты знаешь, где она сейчас находится? – настаивал О`Хара.

– Нет! – категорично ответил Драммонд. – Даже если бы и знал, то все равно не сказал. Я знаю, что твой брат работает в Скотланд-Ярде. Его имя стоит в списках Классной Справедливости в числе тех, кого необходимо уничтожить.

После этого он ответил еще на несколько вопросов, и шоу закончилось. Стив направился в сортир. Он ссал в писсуар и лицо его расплывалось в широкой улыбке. Его дела были в порядке, в его заново построенной организации было уже двенадцать членов. Официально он взял на себя ответственность за целый ряд убийств и беспорядков, к которым, как прекрасно знала полиция, Классовая Справедливость никакого отношения не имела. И хотя на улицах организацию Драммонда мало кто воспринимал всерьез, пресса о ней писала много, как и о книге Стива, а по понятиям Драммонда именно это и имело значение.

– Ты был просто супер! – прогремел Саймон О`Хара, мелкими шажками пересек туалет, после чего потрогал пальцем яйца Драммонда. – Дай-ка я у тебя отсосу.

– Ладно, – прорычал анархист, – только по быстрому!

Пока ведущий ток-шоу сосал его член, Стив решил в будущем перейти на голубой секс. Засунуть хуй в рот какого-нибудь чувака легко, в то время как все попытки трахнуть Патрицию Гуд закончились полной катастрофой. И как только Драммонд это решение принял, он осознал, что у него никогда с женщинами особой удачи не было. И тогда Стив поклялся, что, начиная с этого момента, он будет концентрироваться на том, что у него получается лучше всего – снимать парней и изображать бунтаря перед средствами массовой информации!

Благодарные читатели Хоума хранятся в России как неразорвавшиеся снаряды в квартирах с разными номерами, на улицах с разными именами, в разных городах. Они таятся как вирусы между пластин информационной чешуи, покрывающей безграничное тело системы, отягощенной капиталом вместо живого инстинкта. Они растут в гниющем рту общества как зубы мудрости. Они ждут пароля, который однажды услышат все, но поймут только те, кто всегда был готов «вопреки контексту». А пока они ждут хотя бы «Минет» на русском языке.

Улицы, на которых вот уже двести лет живут рабочие, превращаются в реки огня, их бывшие жители занимают храмы, виллы и дворцы администрации – кислотный трип анархиста в одиночной камере перед смертью стряхивающего с пальцев молнии, изменяющие психогеографию столицы. С домами, стены которых построены из жеванного хлеба, склеенного завистливой слюной целых поколений, покончено навсегда. Ни у меня, ни у моих знакомых, знакомых с лизергином и разделяющих левую утопию, никогда не было видений подобного содержания. Дело тут, наверное, не в качестве английской кислоты, но в обстоятельствах ее приема. Быть свидетелем воплощенной утопии по собственному хотению невозможно. Точнее, это означает смерть. Утопия это душа коллективных, а не индивидуальных тел. Об этой невозможности и не только в этой книге сообщает нам Стюарт Хоум.

Роман оправдывает название. В книге действительно много сосут. Полицейские у скинхедов и наоборот, восторженный студент дегустирует урину анархистского вожака на фоне пиршества разрушения лондонского Сити, журналист берет у радикала в сортире телецентра, неоязычник в другом сортире облизывает болт копа, а расистская активистка полирует мускул тюремного надзирателя, подвергая его «оральному допросу». Портрет же идеального патриота вообще прост до гениальности, он любит в жизни две вещи: свою родину и чей-нибудь хуй. Однако если предположить, что основные персонажи Хоума читали его роман, каждый из них уверенно заявит: в книге отсутствует, опущен, не отражен главный отсос – когда государство публично делает всем нынешним тедди-бойз самых немыслимых идеологических оттенков или наоборот, когда непримиримые, руководствуясь своей гаражной гражданственностью, хором берут у полиции и администрации – ответ зависит от того, к кому именно, мы, собственно, обратимся – среди вариантов возможен и триумфальный отсос интернационала инородцев у воскресших ариев и кунилингус, устроенный освобожденным женщинам антиполом, именуемым «мужчинами».

Это заимствованное европейцами с востока гаремное развлечение, за которое в некоторых южных штатах США до сих пор можно схлопотать небольшой тюремный срок, отлично подходит Хоуму как метафора чистой власти, как момент проявления силы или авторитета в ситуации, где все формальные знаки этих понятий безнадежно дискредитированы шоу-обществом.

Впрочем, уличный язык, как русский, так и английский, давно расширил значение глагола «отсасывать», придав ему политический, финансовый и военный смысл. Заслуга Хоума здесь только в том, что он переносит элементы уличной речи в пространство так называемой «литературы».

В эпоху, когда читающие юноши и девушки вполне всерьез увлекаются Иэном Макьюеном и Питером Акройдом, а независимость в литературе ассоциируется у газированного телевидением поколения с фамилией Уэлша, т.е. в крайне реакционную эпоху, в межреволюционный период, слава Аллаху, подходящий к концу, неизбежны упреки в адрес Хоума: типа это не литература, а pulp, нету стиля с одной стороны и убедительности с другой.

Обратите внимание как варьируется хруст ломающейся кости: «вызывающий тошноту, аппетитный, приятный, раздражающий, режущий слух» и т.д., в зависимости от отношения писателя к попавшему под раздачу персонажу. Из этой прозы смотрят глаза анархистского оратора, «засасывающие каждого в толпе, как магнетическая пизда». В ней слышны сердца сотен сквотеров, дестроеров и стритфайтеров, выстукивающие хелтер-скелтер по всему соединенному королевству и за его границами. Раздаются две тысячи одновременных ударов полицейских сапог в две тысячи промежностей задержанных нарушителей. Дело тут не в пренебрежении стилем, а в минимализме и одновременной яркости авторской атрибутики, как на плакате Джона Хартфилда или в комиксе «Савой Бук» – наиболее действенных, кстати, проводниках идей, а так же наиболее очевидных способах вывернуть на всеобщее обозрение потроха любой идеологии.

После «Минета» многие, как знакомые лично, так и не известные Хоуму, лондонские радикалы умудрились обидеться на этот роман. Какие еще нужны доказательства его правдоподобия? Остается добавить, что наиболее обидчивые из городских партизан, как справа, так и слева, на сегодняшний день представляют из себя чисто виртуальных «революционеров», тогда как те, кто с удовольствием обнаружил себя в тексте, и ныне вполне удачно пропарывают арматурными прутьями дорогие хромированные тела мерседесов в автосалонах, отмечая так первое мая, расписав торсы цитатами из Маркса и Хаким Бея, блокируют стройку «монумента миллениуму» под специально для этого написанную музыку KLF, высаживают каннабис в клумбах на Парламентской площади и выбрасывают компьютеры из окон фьючерсной биржи, прорвавшись в самое капиталистическое логово делового т.е. не предназначенного для жизни, центра.

Не знаю как у отдельных лиц, но у всех, упомянутых Хоумом организаций, есть более или менее прямые прототипы. До недавнего времени действовала в Лондоне ныне удушенная социальной профилактикой «Классовая Война» – группа интеллектуалов-погромщиков. Особенно они отличились в 92-ом во время компании WE BEAT THE POLL TAX, когда роняли полицейские автобусы в Темзу, а в телешоу предлагали отрубить старой королеве голову. Английский «Милитант» – беспокойная компания фэнов Троцкого, тоже подозрительно напоминает одну живописную организацию из «Минета». «Белые волки», взрывающие кинотеатры для геев и кафе для «этнических», один в один… ну, вы и сами догадаетесь. Не говоря уже про «no future party» – двусмысленные панковские стрит-мероприятия, смешивающие протест против правил уличного поведения с парадом городских фриков и двуногих машин уничтожения. В последнем случае заимствовано скорее имя, а не имидж.