Чтение онлайн

Конечно, переживать, волноваться нелишне, особенно режиссеру, только так, как наш Дубравин, это уж перебор. Этот просто отключается, практически обмирает, когда идет его постановка. И не имеет значения, первый раз или тридцатый, - одинаково сидит с белым лицом, смотрит в пространство. Лишь когда из зала доносятся финальные аплодисменты и актеры вбегают в брехаловку с цветами, краснея улыбками, Дубравин наконец оживает, достает платочек и долго утирает лицо, начинает дышать. Его тормошат, поздравляют, целуют, и он вслед за всеми тоже улыбается, правда, изнуренно, точно дотащил до нужного места тяжеленный мешок, сбросил с плеч, и можно в конце концов обрадоваться, разогнуть спину, вытереть пот...

Вообще-то актерам нравится болтаться в театре. Приходят часа за три до репетиции или спектакля, сидят без дела, курят, треплются ни о чем; частенько заглядывают летом, когда межсезонье, в понедельник - выходной день. Их сюда притягивает, кажется, без самого этого здания они долго не могут, без него зачахнут, как нарко'ты без дозы. Но после спектакля всегда бегут прочь как оглашенные. Скорей, скорей в гудящий у служебного хода "Пазик"! Неразгримированные, полуодетые, мужчины - с залакированными хохолками над лбом, женщины, на бегу трущие навазелиненной ваткой свои кукольные лица. Дело сделано, наркотик принят, скорей прочь отсюда!..

Вот они бешено топочут по лестнице. Вниз, вниз! Хлопает дверь, выбрасывая их на свежий воздух. Через полчаса они будут добрыми мамами, папами, людьми чуточку усталыми, но бесконечно счастливыми. Удовлетворенными и обновленными. Но завтра, проснувшись, актеры снова поспешат сюда за новой дозой... А зритель оценивает их глюки глазами, тишиной в зале, аплодисментами, тоже пытается заторчать.

Наша же задача - монтировщиков - заключается в том, чтоб обставить сцену подобием реальных предметов или, наоборот, усилить впечатление сказочной чудесности действа. Без декораций активным и пассивным участникам представления добиться экстаза было б намного трудней...

Спектакль окончен, зрительный зал опустел, актеры, трясясь в автобусе, наслаждаются легкостью и недолгой свободой, а мы очищаем сцену, таскаем на склад фанерные стены домов, бутафорный рояль, сухие березки с листочками из зеленой бумаги... Завтра будет другой спектакль, будут новые декорации, и актеры на два с половиной часа превратятся в других людей, но цель у них будет все та же... И так практически каждый день.

Сделав свое дело, мы сидим в одной из гримерок за накрытым столом. К нам временно, до возвращения дядь Гены из первого рейса, присоединились костюмерши. Они самые симпатичные и свойские девчонки из цеховых. Толстую Ксюху звать, конечно, не стали.

У костюмерш все еще обида на директора.

– Раздул из-за какого-то пятнышка прям катастрофу, - жалуется Валя, аккуратно, по-женски разрезая на ломтики трехсотграммовый кусок "Чайной".
– С испугу размазала на весь подол... вот домой взяла, дома уж прокипячу как следует, выведу.

– Да-а, Виктор бывает крут, - согласился Вадим тоном старого солдата. Тоже вот как-то...

Димон перебивает:

– Давайте по первой, а потом расскажешь.

В граненых стаканах граммов по пятьдесят. На бумажной афише разложен скромненький закусон. Колбаса вот, сырок плавленый, накрошенный мелко-мелко, естественно, хлеб и несколько помидорных долек.

– За все доброе!

Чокаемся. Торопливо заглатываем цыганку. Костюмерши до конца не допили, оставили.

– У-ух!

– Так, закусываем экономно, - предупреждает Вадим.

Молча, напряженно жуем, глядя в стол.

– Ой!
– вскочила вдруг Оля.
– У меня ж бутерброды есть!
– Лезет в сумку и вынимает пакетик с потными, задохнувшимися бутербродами - батон и ветчина.

– Неплохо живется, Оль, - усмехнулся Леха, - про ветчинку забываешь! Со мной лично такого не было...

– Да все из-за скандала этого, - оправдывается она.
– Весь спектакль с Валькой дрожали...

– Ну, бросьте, - морщится Вадим, - забудьте. Давайте расслабимся.

После второй костюмерши начинают ерзать на стульях - по графику вот-вот должен вернуться дядь Гена. Жалко, конечно, с девушками пить как-то уютней.

– Оставайтесь, девчата. Посидим, пообщаемся, - уговаривает Вадим в меру своего словарного запаса.
– Водки у нас хватает. А? Девчат?..

– Да уж ведь вроде посидели, пообщались, - невесело отвечает Валя, и я слышу в ее голосе разочарование, спрятанную досаду, что действительно с нами каши не сваришь, нажремся просто в итоге, попадаем, ей же ехать сейчас на край города, к новым девятиэтажкам, где ждет ее в тесной квартирке ежедневный муж, капризный, не засыпающий без мамы ребенок.

– Нужна постепенность, Валь, - начинаю я объяснять и как бы невзначай кладу руку на спинку ее стула.

– В каком смысле?

– Ну, в смысле общения в первую очередь.
– Взглянул на нее, она на меня, и ее глаза на миг блеснули интересом.
– Понимаешь, Валь, нельзя все делать с наскока, нельзя торопиться.
– Дотронулся до ее мягкого, теплого плеча, а потом стиснул его, как бы удерживая не вставать.
– В наше время, когда всё кувырком, черт знает что, нужно вот так вот спокойно...

С улицы: "Би, би! Би-и!". Сука, вот всегда в самый такой момент! Что ж у этого "ПАЗа" колесо нигде не спустило, свечи не намокли?!

Костюмерши натягивают одна пальто, другая пуховик, хватают сумки, пакеты. Мы забыты, начало моего умного размышления растоптано. Оля и Валя несутся к выходу. И попрощаться не соизволили.

– Девчонки, на посошок!
– пытается задержать их Димон, размахивая полупустой бутылкой.

Леха злобно шипит:

– На хрена! Пускай катятся, стервы!

– Вздрогнем, парни!
– вздыхает Вадим.

Сталкиваем стаканы, пьем без тоста.

Вскоре, конечно, приковыляла сторожиха-вахтерша. Как большинство людей на подобных должностях, ворчливая, тупая, вечно всем недовольная.

– Чего это?
– начинает скрипеть.
– Здесь не место вам... не распивочная... Мне запирать надо... накурили-то... Опять что пропадет, а все на меня... Ну, собирайтесь давайте...

Спорить бесполезно. Берем бутылки, остатки закуси. Выходим. Старуха осматривает гримерку, встряхивает пепельницу, проверяя, затушены ли окурки. Потом гасит свет, закрывает дверь на ключ.