Чтение онлайн

"Он мой сын".

Помоги, Всемилостивая...

— Итак, Фэлан, зачем здесь я — объяснения излишни. Хотя бы по зову долга. Но что привело вас в это злосчастное место? — Диана поворотилась спиной к тому дому, но и не видя чувствовала его ледяное дыхание, его ожидание.

— Боюсь, мой ответ покажется вам пошлым: из соображений исключительно политических. Политика, вы знаете, вообще вещь до крайности пошлая.

— Ваши владения расположены северней всех прочих герцогств, — кивнула Диана, — и любая угроза, исходящая от Антариеса, первым валом ударяет по Синару.

— Всё так. И есть лишь один человек, способный положить предел телларионскому безвластию и возглавить борьбу с этим безумием уже на законных правах. И если единственное, что я могу — это знать, жива ли ещё надежда на разрешение телларионского вопроса — поныне лучшее для всех, — то я хочу знать. И — видит Многоликая, всей душой надеюсь на благополучный исход. При том, — прямо глядя в глаза Диане, признался он, и признание это стоило ему немалого мужества, — что некая недостойная часть меня зложелает совершенно обратного.

— Отчего же? — отрешённо произнесла Диана, блуждая взглядом и не видя ничего перед собой. Только тот дом, только двери, в которые она должна войти. — Разве вы враги с Демианом?

— Не враги, нет. Для нас существует иное определение.

"Что я здесь делаю? — встрепенулась она, и осознание было точно освобождение от инстинктивного страха, забравшего её разум и волю. — Почему я всё ещё здесь, а не там, где должна быть вот уже целых пять минут — непростительная отсрочка!"

— Прошу извинить меня, Фэлан, — скоро, задыхаясь, проговорила она, не дослушав. — Мне нужно... нужно идти.

Герцог молча поклонился и отступил на шаг, освобождая путь.

Диана шла, не чувствуя под собой земли, точно пролетела это пространство на незримых крыльях. Не были белыми те крылья.

***

В проходной комнате оказалось многолюдно; впрочем, всё сделалось таким далёким и неважным, что Диана могла лишь краем сознания отметить знакомые лица, не размениваясь на имена и приветствия. Её никто не окликал: вероятно, взгляда на неё довольно было понять, что она не видит с открытыми глазами.

— Сюда, — мягко позвал женский голос, и Диана последовала за ним и за направляющей её рукой, всё менее принадлежа себе с каждым шагом.

Женщина отворила занавешенную ковром, невидимую дверь.

Сюда не проникали звуки извне, и сами размеры помещения оказались скрыты. Словно, переступив порог, Диана переместилась во времени, не в пространстве. Ей было до горечи на языке знакомо это: искусственно водворённый сумрак, и такая же фальшивая тишина, будто в засаде. И прикрытые колпачками свечи, и марево от курений, неотлетевшей душой сгустившееся под потолком... и даже это дыхание, его особое звучание и ритм, какого не бывает у излечимо больных и раненых, тем более у спящих.

Делалось ли это из уважения к умирающему, из почтения перед смертью, что уже незримо присутствовала во всём, или же потакая лишь вкусам устроителей подобных торжеств? Кто и когда непреложно рассудил, что именно такой должно быть обстановке для сцен ухода?

От изголовья постели поднялась тень бывшего здесь и прошла мимо, к женщине-проводнику. Мгновением спустя Диана ощутила движение позади: её оставили наедине с ним.

Семь шагов.

И застывшее лицо, которого уже коснулись тени, чьи истоки лежали за пределами явного мира.

Диана присела на край постели, аккуратно расправила юбку на коленях, на негнущемся гобеленовом покрывале.

— Слово прощания — роковое слово. Не следовало произносить его тогда...

Не она ли бездумно собственной волей призвала рок? Нет, — сжала нервные пальцы, — её роль — маска Кассандры, ни больше, ни меньше. Безъязыкая кликуша* — что весу её посулам? Даже и поверив, поступил бы он иначе? В судьбе его исход определён, он вопрос времени, всего лишь... Разве не знала она этого всегда, прежде чем отец соединил их руки, прежде чем сказала то "прощайте"?

(*кликуша — суеверно о той, кто призывает, накликивает беды.)

— С первого слова, с первого взгляда, Демиан... Демиан.

Голос её пресёкся. С сухим копотным треском умерла свеча. Содрогнувшись, Диана выпрямилась до боли в позвоночнике, вперив перед собой слепой взгляд. Почти трёхдневная маета, усталость души и тела, только теперь вошла за нею в двери, будто бы отстав от немыслимой гонитвы*.

(*гонитва — погоня, бег.)

Ничто не проникало извне, ни свет, ни запахи, ни звуки. Диана не слышала себя: биения сердца, дыхания — или не билось оно, или пресеклось дыхание — лишь агоническое доживание свеч, лишь редкий — такой редкий! — вдох-выдох. Точно метроном, что каждым своим протяжённым во времени ударом вытягивал что-то изнутри, наматывая на веретено.

Вдох... выдох...

Тишина. И ожидание приговора. Не казнь страшна, но ожидание казни...

...вдох.

Каких богов молить ей за него? Каких, ведь в богов он не верил.

Только в себя.

"Живите, Демиан.

Потому что я — верю — в вас".

Выдох.

Сон или транс был тот миг бесчувствия, но, подняв лицо от сомкнутых ладоней, герцогиня обнаружила, что у постели Демиана она более не одна.

Равно печальный и дивный образ воздвигся в её памяти: не виденная в жизни земной истинная её мать. Смерть, явленная герцогу Алистеру, увести его за собой в облике любимой женщины.

Но теперь воспоминание это внушало ей одно лишь отчаянье.

В несознаваемом порыве заслонить собой умирающего, она поднялась, точно забыв, что ей нечем противостоять этой призрачной гостье.

И, словно страх Дианы был ведом, а мысли настолько же принадлежали и ей самой, эта женщина отвечала тенью того, что было когда-то улыбкой.