Чтение онлайн

После полосы бунтов и перемирий фессалийские центавры охраняли караваны Искандера, они же возглавляли строительство сторожевых полисов вдоль Шелкового пути и главных дорог, патрулировали мятежные провинции и наводили ужас на непокорных декхан Бухры и воинственных темников Орды. В свое время Искандер приблизил их вождей и выделил им для расселения огромные области в государствах, чьи имена развеяло, как пепел сгоревшей травы.

Кто сейчас вспомнит Спарту, Ионику и свободные полисы Родоса? По рассказам купцов, там мраморные плиты горделивых городов торчат из сорной травы, как огрызки резцов из вялых челюстей старух. Зато там полыхают костры Дионисий, и смуглокожие полукони дерутся на копьях, кнутах и палицах за право первой ночи с девственной весталкой…

К слову сказать, это наглое вранье, что центавры насилуют двуногих женщин. Мне довелось прожить среди вонючек гандхарва несколько томительных недель, когда время тянулось, как слизняк по гнилой коряге, и ни разу я не чувствовала на себе похотливый взгляд. Даже когда мы достигли цели путешествия…

…Память возвращает меня в ту мрачную ветреную ночь, когда старейшины торгутов во главе с ламой Урлуком собрались вокруг трясущегося мешка слизи. Совсем недавно эта зловонная куча была цветущей женщиной, но распавшийся уршад уничтожил свою хозяйку. Последыши прятались в становище, почти наверняка они затаились и готовились к нападению. Новорожденные последыши еще не так опасны, как взрослый уршад, их можно перехватить, но кто способен точно указать, когда у беса заканчивается период детства?

— Они не поползут в горы, — нарушил тягостное молчание высокий лама. — В горах слишком холодно, они там погибнут…

На руках у высокого ламы, крепко обхватив его шею лапками, дрожал от ужаса нюхач. Четверо монахов в желтых шапках ощетинились пиками, не подпуская никого к наставнику; еще стайка молодых бритоголовых спешила к нам с носилками.

— Демон превращений, демон среди нас! — вопили женщины.

— Демон сожрал дочь Торхола…

— Уршад, красный уршад!

Загорались сотни факелов, постовые уже запалили сигнальные костры, снопы искр рванули к созвездиям, точно собирались поменяться с ними местами. В мечущемся свете костров казалось, что ряды белых юрт кривятся и подпрыгивают. На самом деле, это развевались пологи из шкур и мягкие стены ходили ходуном, но не от пожаров, а от беготни наших соплеменников. Я говорю «наших», потому что для меня дербет Урлука давно стал вторым домом, а легкие хижины на сваях, построенные на берегах клокочущей Леопардовой реки, постепенно забывались, заволакивались пеленой повседневных тягот…

Но я никогда не забывала грозных напутствий Матери волчицы. Все мои скитания нужны были лишь для того, чтобы я вернулась к народу раджпура. Я должна была вернуться настоящей Красной волчицей. Сначала Дочерью, затем Сестрой и, если повезет дожить, — стану одной из трех Матерей. Если тебя убьют раньше, или сама погибнешь по глупости, значит, мы ошибались. Мать произнесла это почти спокойно, запихивая меня в мешок…

— Не бойся, не бойся, — поглаживал своего питомца лама, но нюхач все равно трепетал и повизгивал. Я уже знала от шаманок, что нюхачи так же подвержены опасности вселения, как и люди, даже в большей степени. Нюхачи почти ничего не страшатся, такая уж у них религия, но уршадов боятся панически.

Потому что уршад способен перейти в потомство беззащитных пупырчатых нюхачей. Это кажется невероятным, я сама разинула рот, когда услышала впервые, но это так. В человеке уршад зреет, пока его последыши не станут достаточно самостоятельными. Уршад — безмозглый демон, иначе он не убивал бы человека, а придумал бы, как выбраться из него незаметно. Но уршад убивает, и поэтому его безволосых, безглазых розовых малюток ждет вечная ненависть.

А бедняги-нюхачи не так рожают, как люди. Они же вообще не люди, они вынашивают своих малюток быстрее, а после рождения недоношенными развешивают в клейких коконах на стволах своих родовых деревьев. Со стволов и остроугольных листьев стекает дурманящий горький сок, от которого дохнут насекомые, его запаха сторонятся немногочисленные хищники Плавучих островов. Зато для недоношенных малюток сок полезен, а еще мамаши ночами подбираются к своим чадам и срыгивают им в рот пережеванную, перебродившую за день пищу. Молока у нюхачей нет, нет и сосков, такие уж они странные создания…

Нюхач чует уршада, так же как чует любого беса или смертного, но охотиться на сахарную голову с помощью нюхача нельзя. Находились умники, которые пытались, это заканчивалось катастрофой. Если бес вселится в бедняжку-девственницу, она его больше не чует. Затем бес долго себя никак не проявляет…

О, эта подлая бестия способна затаиться на годы! Уршад тихонько сосет кровь, а в какой-то день начнет расти и разорвет беднягу на части. Но это не самое большое горе. Хуже, если хозяин нюхача, какой-нибудь мандарин, царь или сатрап решает выдать самочку замуж и заработать на малютках, в которых так остро нуждаются передовые заставы Искандера на беспокойных границах Орды…

Уршад из тела матери переселяется в малюток. Я наслушалась кошмарных историй о том, как практически одновременно в трех полисах на Шелковом пути, в домах наместников, бес распадался в теле молодого нюхача, совсем недавно принятого на службу.

Уршад распадался и убивал всех. А потом, постепенно, по тавернам Шелкового пути докатывались сведения, от которых волосы вставали дыбом. Из того же выводка нюхачей, проданных в богатые дома и резиденции Хибра или Зеленой улыбки, тоже вырывались демоны и ночью устраивали резню…

Я слушала шаманок, и слезы капали с моих ресниц. Оказывается, гибель дюжины деток и гибель сотни человек — еще не самое печальное, что может произойти. Уршад в теле юной самочки нюхача может спать очень долго и перейти во второе поколение. А во втором поколении могут вырасти нюхачи, никогда не видевшие родных островов, но их туда могут взять охотники, вроде моего мужа Зорана. Их берут туда для поиска полянок с родовыми деревьями. Нюхач легко находит своих, и тогда проклятый бес, что прячется в нем, способен заразить последышами весь остров…

Поэтому высокий лама Урлук крепко прижимал бесценную девственницу к груди, не смея вернуться в юрту. Она была дороже для его родового дербета, чем все племенное стадо буйволов. Нюхач указывал, куда двигаться весной, какие долины уже очистились от снега, и на каких пастбищах поднимутся самые пышные травы. Нюхач за сотни гязов чуял металл вражеских клинков и чужой яд на наконечниках стрел, чуял вскрывшиеся реки и стада диких винторогих, попавших под лавину…

Он был бесценен, но уршада, забравшегося в женщину вдалеке от становища, почуять не умел. Таков этот подлый бес, один из самых хитрых на Великой степи…

Желтые шапки подбежали с нагретыми шубами, укутали их вместе и встали кругом, обнажив ножи. В становище визжали и плакали разбуженные дети, надрывались псы, в загонах шелестели гусеницы.

— Что делать?!

— Снимайте юрты, детей в круг!

— Нашли хотя бы одного?

— Одного закололи, он напал на шаманку. Ай…

— Наставник, вам надо уехать! Наставник…

— Я никуда не уеду, — немедленно откликнулся лама. — Я никуда не уеду от моего народа… — Он нагнулся к нюхачу и ласково заговорил с ней, поглаживая по ноздреватой лимонно-желтой спине. Я не слышала, что ответила самка, я во все глаза следила за действиями мужчин. Все взрослые мужчины становища рассыпались цепью с факелами и оголенными клинками, они собирались прочесывать громадное вытоптанное поле, на котором стояли десятки полуразобранных юрт, носились женщины и перепуганные животные.