Чтение онлайн

– Они не двигались. И не двигаются, – проскрежетал он Ксанче.

Тритон показала пораненную руку. Это было лучшим подтверждением ее слов. Хотя лицо главного жреца, состоящее из металлических пластин, и не имело никакого выражения, теперь в нем что-то неуловимо изменилось, а в голосе послышалось волнение.

– Ты подготовишь их к отправке, – приказал он.

– Мне нужна проволока… – начала Ксанча и запнулась, потому что в ее голове уже созрел другой план.

Жрецы, конечно, догадывались, что сверкающие механизмы были ценной добычей, но не подозревали, что насекомые могут передвигаться. Ксанча поглядела в огромные глаза, отражающие свет чадящих фонарей. «Эти машины не из Фирексии, но вполне могут быть использованы против Фирексии, а для этого их нужно сохранить неповрежденными и не погибнуть самой».

– Крепкая проволока, – уточнила она, – и тряпье. И еще еда – что-нибудь не сильно пахнущее маслом.

– Тряпье? – смутился жрец. Только тритоны, гремлины и верховные жрецы облачали свои тела в одежду.

– Старую одежду или мягкую кожу… что-нибудь, чем я могла бы закрыть им глаза.

Главный жрец на секунду задумался, а затем произнес:

– Хорошо, мы найдем то, что ты просишь. Начинай, Орман-хузра.

Когда все покинули пещеру, Ксанча приступила к выполнению своего плана. Осмотрев уже выкопанных насекомых и сосчитав их, она выбралась из траншеи и окинула взглядом место раскопок. «Здесь могла бы поместиться целая армия».

Ксанча не знала, сколько длится день в этом мире, но ей казалось, что потребуется несколько месяцев, возможно даже год, чтобы приготовить всех этих воинов к сражению с Фирексией.

Осторожно приблизившись к золотой армии, она начала с тех механизмов, которые казались наиболее безопасными, на тот случай, если она допустит ошибку. Для начала Ксанча выяснила, на что они реагируют, а на что нет. Аккуратное прикосновение живой плоти оказалось опаснее, чем грубые удары механических землекопов. Орман-хузра предвидела проблемы, с которыми ее новоявленным воинам придется столкнуться в Фирексии, и не спешила.

Вскоре начался период затяжных дождей, и, когда грязевые потоки проникали в пещеру, все жрецы, гремлины и землеройные машины прятались снаружи в наспех сооруженном укрытии, а Ксанча оставалась одна изучать находки. Иногда дождь и холод заставляли жрецов отправляться назад в Фирексию.

Но грязь и вода угрожали и металлическим воинам Ксанчи. Ей приносили тряпье, и она укрывала им золотых насекомых. Чаще всего это была одежда какого-нибудь крестьянина, рваная, запачканная кровью. Та, что получше, откладывалась, остальное сжигалось.

Исследовав один небольшой механизм, Ксанча разобрала все его секретные устройства и теперь точно знала, что заставит ее воинов пробудиться, когда они прибудут в Фирексию. Оставалось только обмотать тряпьем и проволокой тела золотых насекомых и приказать механическим носильщикам сложить их у места транспортировки.

Ей даже не пришло в голову, что жрецы-исследователи, спасаясь от дождя, захватили с собой в Фирексию несколько найденных в пещере механизмов. Когда она поняла, что происходит, было уже слишком поздно.

Ксанча, как всегда, возилась с блестящими насекомыми на дне траншеи, когда среди землеройных машин появился главный жрец-исследователь.

– Орман-хузра, – произнес он тоном, свойственным только высокопоставленным фирексийцам, – тебе приказали сохранить эти ценные находки нетронутыми. Ты не повиновалась. Они были демонтированы раньше, чем причинили кому-либо ущерб. Ты будешь наказана.

Многоглазый жрец стоял между Ксанчей и входом в пещеру. Если бы она и захотела бежать, у нее не было на это шансов. Да она и не хотела. Ксанча мечтала о зеленых солнечных мирах, но оставалась фирексийкой и, хотя смогла объявить войну своей родине, не умела не повиноваться. Когда жрец позвал ее, она бросила инструменты и вылезла из траншеи.

– Копай, – проскрежетал он.

Ксанча уже поняла, какую кару ей приготовили, и принялась медленно копать землю, пока жрецу не надоело ждать и он не приказал одной из землеройных машин доделать работу.

Орман-хузра видела такое раньше и знала, что своей участи ей не избежать, а потому глубоко вздохнула и спрыгнула на дно будущей могилы, готовая быть похороненной заживо.

– Рано, – сказал жрец, и Ксанча увидела в его руке длинную гибкую антенну золотистого насекомого. Выбравшись из ямы, она приготовилась к боли и смерти.

Лишь несколько из ее воинов попали в Фирексию, и, без сомнения, сейчас их уже не существовало. Но по крайней мере один должен был сработать прежде, чем его обезвредили. Ксанча была бы довольна даже этой небольшой победой.

Ее вывели из пещеры и, связав запястья проволокой, подвесили к дереву. Первый удар антенной порвал ее одежду, второй врезался в плоть. Жрецы-исследователи и гремлины вслух считали удары. Ксанча слышала, как они произнесли «двадцать». Ее сознание скользнуло в гудящую темноту, а затем все исчезло.

Когда она вспоминала тот день, ей казалось, что она слышала крики «сорок» и «пятьдесят», но, возможно, память изменяла ей. Потом все стихло, и никто так и не столкнул ее в свежевырытую могилу. Возник яркий свет, и послышался какой-то шум. «Дождь, – подумала Ксанча. – Он загнал всех в убежище». Видимо, вода размыла запекшуюся кровь, и раны начали нестерпимо болеть. Утонуть сейчас было бы для нее самым лучшим выходом, самым легким способом умереть.

Ксанча потеряла счет времени. Не было сил пошевелиться, но она понимала, что все еще привязана к стволу дерева. Вдруг она услышала голос, говоривший на языке ее мечты, на языке мира красоты. Она почувствовала, как кто-то развязал ее руки, и, с трудом разлепив залитые кровью веки, увидела, что никакого дождя не было.

Голос проник в сознание, а потом откуда-то появилась рука, мягкая и теплая, как у самой Ксанчи, и, скользнув по ее лицу, закрыла ей глаза. Она снова провалилась в забытье.

Просыпаясь в горячечном бреду, Ксанча слышала все тот же голос, говоривший, что все хорошо, она вне опасности и ей вредно волноваться. Словно сквозь туман Ксанча увидела глаза, излучающие какой-то невероятный волшебный свет, и, вспомнив глаза Джикса, вновь потеряла сознание.

Наконец боль и жар оставили ее. Очнувшись, Ксанча поняла, как ослабела, и почувствовала, что лежит на чем-то мягком. Такого она не помнила со времен Храма Плоти.