Чтение онлайн

— Ай, ай, ай!

— Что такое?

— Хвост-то, хвост, красота! Происхождение птицы вам, Василий Семеныч, известно?

— Райская птица.

— Райская, я понимаю, а каких же стран?

— Из райских, конечно.

— Есть же такие страны райские. Угрюмый, выходит с помоями с утра до вечера воду носящий сторож колонии.

— Тоже зерно выдают! — ворчит он, проходя мимо павлина. — И еще при такой птице старуху содержат.

— Хранцуз! — отвечает Павлиниха и: — пав, пав, пав! — отзывает с пути, чтобы тот не облил хвост помоями.

— Красота!

— А польза какая?

— Все тебе польза, хранцуз!

Просыпается колония. Начальница, злейшая дева, босоногая, как хищная красноглазая птица, распущенкой летит по коридору на кухню хлеб делить, а вся стоногая детвора бежит, рассаживается под миртами и лаврами в дендрологическом садике, в ампирном павильоне, в теплицах, в английском парке под вязами — везде! На десятину вокруг все испачкано.

Подваливает слобода — так мужики называют все это дело с контрибуцией. Мужики тихи, робки и вежливы оттого, что у каждого для весу в кудели по камню, в муке много песку, баран кожа да кости, курица чумная, только бы сдать, а не сдашь и попадешься, тогда разговор краткий.

— А есть?

— Есть! — спешит ответить мужик и гонит в кусты за самогонкой.

Хвост-то, хвост задрал! — удивляются мужики на павлина.

— Красота!

С Павлинихой у них связь старинная через владельцев, и разговор у них в ожидании веса бывает тихий о старом и новом, что старое хорошо, а новое никуда не годится.

— Другу не дружи и другому не груби. Богу молись и черта не забывай, вертись, как жареный бес на сковороде.

— Все-то загадили и очертенели.

— Очертенели!

— Намедни ребятишки в крест стали каменья кидать.

— В крест!

— С места не сойти: в самый крест кирпичом. «Чертенята окаянные, куда вы, оглашенные, кидаете, или не видите крест!» Кричу им, а они мне что же отвечают: «Это, бабушка, чертов рог».

Павлиниха рассказывает, а мужики с открытыми ртами стоят и бородами качают, как метлами. Борода, борода!

— Один забрался ко мне и деготь налил в лампадку Николе Угоднику. «Что ты, голопузый, наделал?» — «Я ему, — говорит, — бабушка, хотел усы подкоптить».

— Терпит земля бесов!

— Земля, матушка, все терпит, ну да как-нибудь Господь поможет, есть же Он, человек хороший?

— Как не быть — вот со мной было: рублю дрова, насадил глаз на дернину — свет пропал! Иду по полю, молюсь: «Матерь Божия, Скоропослушница, помоги мне!» Откуда ни возьмись баба, что языком болезнь достает. Баба эта тронула бровь, полакала глаз и сняла.

— У Миная намедни была, — шепчет Павлиниха, — скоро, говорит, все кончится, вериги слабеют.

— Расходятся.

— И еще говорят: кто Библию читать умеет, тому известно число.

— Было ж его число и прошло.

— Это ничего, говорит, что прошло, так и сказано надвое, ежели число пройдет, еще столько же процарствует Аввадон, князь тьмы.

— И опять дожидаться числа?

— Опять дожидаться.

— Эх вы, Минаи, заминает вас Минай, кому святой, а мне Кузька, бывало, я ему по уху, и он мне по уху: он Кузька, а я Бирюлька. Ученый человек Василий Семеныч, вот нам скажет получше, ну, что новенького слышали?

— Слышали новенького, что мощи Святителя открыли, и оказалось, и оказалось, как вы думаете, что там оказалось? — спросил Василий Семенович, поповский сын, — да, что там оказалось?

— Мышь?

— У, проклятый Фомка, смотри ты у меня! — подняла свой костыль столетняя Павлиниха и погрозила. Бирюлька усмехнулся:

— Ну, что же оказалось?

— Кукла!

Все поглядели на Павлиниху, кто с усмешкой, кто из любопытства хотел проверить, состоит ли на ногах Павлиниха. Но старуха и глазом не моргнула, старуха что-то свое думает.

— Куклу эту раздели, распотрошили, и оказалась в ней кость.

— Кость!

— Тронули, и кость золой рассыпалась. Состоит ли Павлиниха? Смотрят все на старуху. Павлиниха сказала:

— Чего вы на меня смотрите, или сами не понимаете?

— Понимаем: кость.

— Кость костью, а батюшка ушел.

— А золу эту насыпали на рогожку, положили возле церкви и написали:

«ВОТ ЧЕМУ ВЫ ПОКЛОНЯЛИСЬ». Такие вот новости…

— Дюже нужно! — зевнул Бирюлька. — Я думал, вы насчет внутреннего скажете.

— Я же говорю о внутреннем.

— Это внешнее, а вот как жизнь меняется, или новый край… Мы же на краю живем, а вы говорите про мощи. Вот вы скажите, будет ли когда установка.

— Остановка?

— Ну да, установка, все-таки вам известно.

— Ничего не известно.

— Ну да хоть мало-то-мальски? А Павлинихе теперь и дела нет до этого внутреннего, она говорит про свое:

— Ушел, ушел батюшка, скрылся и невидим стал злодеям, показался им костью и золою.

Павлиниха состояла.

— Куда же он скрылся? — спросил маловерный Бирюлька:

— Тут же он, тут же, батюшка, только невидим стал Божием попущением и грех наш ради.

Павлиниха состояла вполне.

Имеющие уши слушают, другие поглядывают на контору в ожидании веса и тихонько ругаются:

— Контрибуция, братцы, насела!

— Во как!

— Во как насела контрибуция!

— Окаянная сила!

— Задавила контрибуция!

— Переешь ей глотку!

— И всего ей подай: деньги подай, хлеб подай, лошадь подай, корову подай, свинью подай, и кур описали.