Чтение онлайн

В мгновение ока всеобщий интерес перескочил с Сильвия на старшего из слуг важного господина. Он стоял в окружении нескольких человек, которые, то по очереди, то наперебой, говорили, поддакивая словам своего патрона или дополняя его. Все они были с господином своим в Иудее, хорошо знали эту страну и жившее на той земле племя. Они рассказывали такие вещи, от которых слушатели то бледнели от страха, то тряслись во гневе. Как это так? Жарят тела инородцев и едят их внутренности?! А почитают ослиную голову, козла и какого-то своего божка, нутро которого наполнено огнем! И в огонь тот бросают в жертву детей! Божка же зовут Молох.

А еще они молятся золотому тельцу. Они владеют чарами и заклятиями, с помощью которых обращают в свою веру даже иноверцев. Много стало в Риме людей, которые приняли их веру. Доколе народ римский будет спокойно смотреть на покинутые святыни свои?.. Раньше кесари не раз от этих азиатов святыни римские защищали. Клавдий [44] , например, вообще выгнал их из Рима. Теперешний же, Веспасиан, хоть и мягок и сильно занят другими делами, но и он ненавидит их, а после того, что вчера произошло на септе, наверняка достанет их своей карающей десницей…

По Форуму поползли шипящие шепотки:

— Кесарь ненавидит их! Вы слышали? Кесарь ненавидит их! Слуга Цестия знает, что говорит! А говорит он, что кесарь ненавидит их!

Стройный человек в плаще с капюшоном быстро покинул блестевший несметными богатствами и гудящий говором разгоряченной толпы Форум. С некоторым трудом протиснувшись через густозаселенные и застроенные великолепными зданиями улицы, он миновал дровяной рынок, где собиралась пьющая и гуляющая беднота, обогнул большой цирк, над которым акробат, похожий на яркоперую птицу, шел по высоко натянутому канату. А потом тихими узкими переходами взошел на Авентин, где ажуром колоннады и положенными кистью Артемидора красками фриза выделялся портик Цестия.

Здесь было значительно тише, чем в любом другом месте. На пересекавшихся вокруг портика улицах не ставили столов с угощениями, там не шумел подгулявший народ; в самом же портике прогуливалось несколько человек, один из которых, выше остальных и плечистее, со спокойным, изборожденным морщинами лицом и седеющей бородой, был одет в темный плащ. Шедший с Форума остановился и стал прислушиваться к разговору прогуливавшихся в портике людей. Вскоре и они замедлили шаг и остановились неподалеку от него. Молодой и свежий голос спрашивал:

— А теперь скажи нам, Музоний, что такое смелость?

Опершись спиной о колонну и скрестив руки на груди, стоик отвечал:

— Смелость, Эпиктет [45] , — это добродетель, вооруженная для борьбы за справедливость. Это отнюдь не чудовище, которое бросается в варварском порыве ради удовлетворения похоти и тщеславия, а знание о правах людей, учащее отличать то, что следует стойко переносить, от того, с чем не следует мириться. Сердце спартиатов горело только для побед. То же самое происходит и с кичливым. Он хочет быть первым, он хочет быть единственным, а возвыситься над другими не может без попрания добра, без того, чтобы нанести ущерб справедливости. В противоборстве с такими ты станешь смелым борцом за справедливость…

Минуту стояло молчание. Потом кто-то спросил:

— А что же, учитель, по сути своей есть добро?

— Оно состоит из четырех начал: любовь к людям, любовь к истине, любовь к свободе и любовь к гармонии.

Стоявший у одной из колонн худощавый прохожий направил свой взор на группу беседующих и заговорил:

— Слова твои, учитель, словно музыка небесных сфер в тишине этого портика, и, как живительный бальзам, они текут в гомоне, наполняющем сегодня город. Но, Музоний, в то время как ты учишь здесь благородных юношей любви к людям и к истине, там, на Форуме, волки и змеи льют в душу римского люда яд высокомерия и ненависти!

Музоний и окружавшие его юноши огляделись, но прохожий, только что произнесший эти слова на отменной латыни с легким иностранным акцентом, уже поспешно сворачивал на одну из улиц, ведущих к Тибру. После некоторого замешательства в группе, стоявшей в тени портика, раздался ироничный и чуть обиженный юношеский голос:

— Кем бы ни был тот прохожий, он сказал правду. Оглянись, Музоний. Пока мы здесь в прохладной тишине наслаждаемся божественным нектаром философии, вокруг бушуют безумства, народ обжирается, упивается, ударяется в загул и громкими криками приветствует тех, кто превращает его в стадо кабанов и стаю волков. Гнев и возмущение правят мыслями моими, и я спрашиваю тебя, о учитель: почему тот путь, по которому мы идем за тобой, так узок и безлюден?

Музоний ласково взглянул на молодого человека и голосом, за которым чувствовалась невозмутимость вечно улыбчивой души, ответствовал:

— О, Ювенал [46] , этот путь высок и бессмертен. Охваченный гневом к преступлениям и глупости людской, знай о том, что род людской не кончится на нас и что наш век не положит конца его движению. Из-под небесной чистоты и тишины философия изливает истины свои в души редкие, избранные, которые медленно и с великими трудами разносят их во времени и в пространстве. А мы — жрецы ее и посланцы. Это к нам относится стих Энния [47] : «Никто не льет пусть слезы на могилах наших, ибо живем мы вечно, перелетая от души к душе». Когда кипят страсти, царит насилие, безумствует глупость, негоже нам покидать ряды борцов за истину и добро, но, словно на скале высокой, несокрушимой, стоять нам следует на принципах своих и смотреть вперед, в грядущее, себя подставив под удары волн и громов!..

Средь отдаленных шумов, которые с площадей и улиц словно таранами били в знойный воздух, слова Музония звучали поистине небесной музыкой в тихом и прохладном портике, живительным бальзамом, казалось, проливались на земную суету и безумие. С уст молоденького Ювенала исчезла горькая усмешка, и он поднес к ним край плаща любимого учителя; глубокие страдальческие очи Эпиктета озарились блеском вдохновенья; Тацит [48] нахмурил лоб и решительно предложил:

— Пойдем же, учитель, на Форум, чтобы собственными глазами увидеть то, о чем нам сообщил прохожий!

Однако к группе собеседников быстро приближался молодой мужчина в белой тунике и серебряной повязке на черных волосах. Это был Артемидор. Он почтительно склонился перед Музонием, ровесников же обвел дружественным взглядом.

— Гельвидий и Фания просят тебя, учитель, чтобы ты как можно скорее прибыл в их дом, там будут принимать Домициана, императорского сына.

Глаза стоика засверкали, как у бойца, вызванного на поединок, его высокий лоб наморщился. Он поднял руку и с отсутствующим взглядом произнес: