Чтение онлайн

У меня было ощущение, что я уезжаю из Версаля навсегда.

Вот он, поворотный пункт в моей жизни! Отныне все будет иначе, все будет по-другому...

Во второй раз я круто меняю свою жизнь. Первый – когда вернулся в Версаль. Второй – сейчас, когда Версаль покидаю.

Но, оглядываясь назад, я понимаю: внутренне я распрощался с Версалем уже в тот день, когда нашел труп в домике на берегу озера.

За те полтора года, что я учился Бостоне, я ни разу не бывал в Мишн-Флэтс.

Хотя название, конечно, слышал часто. Студенты и аспиранты более отчаянного характера, чем у меня, особенно коренные бостонцы, кое-что рассказывали про эту часть города – всегда что-нибудь нехорошее.

Само имя Мишн-Флэтс было для них синонимом всего, чего боятся более или менее добропорядочные горожане.

В тех краях никто из них не хотел бы заблудиться ночью или даже поздно вечером.

Именно там полиция находила брошенными украденные» машины.

Именно там шальная пуля могла влететь в кухню.

Именно там двадцать четыре часа в сутки можно разжиться любыми наркотиками (если у вас есть склонность).

Но при обилии разговоров об этом жутком районе города мало кто действительно хорошо знал его. Там бывали только по необходимости или проездом.

Практически во всех больших американских городах есть такой район с дурной славой, район, который все обходят и объезжают стороной.

Однако меня поражало, как много бостонцев вообще ни разу в жизни не бывали в Мишн-Флэтс.

Для них Мишн-Флэтс был чем-то вроде пустыни Гоби или Гималаев – слышать слышали, да и только. Словно Мишн-Флэтс не тут, под боком, а в другом полушарии.

В принципе это верно – нет никакой разумной причины бывать в Мишн-Флэтс, если ты там не живешь или не работаешь.

Район относительно небольшой – всего несколько кварталов. Достопримечательностей нет. Магазинов тоже – за вычетом убогих лавчонок. С точки зрения архитектуры занятна разве что новоанглийская пресвитерианская больница – бедняжка оказалась заложницей Мишн-Флэтс после того, как все состоятельные люди мало-помалу покинули район в тридцатые, сороковые и пятидесятые годы.

Даже само экзотическое название Мишн-Флэтс – миссионерские топи – стало пустым звуком. Нет больше ни миссионеров, ни топей. В семнадцатом веке тут находился дом священника Джона Элиота, который обращал в христианство индейцев. А тлетворные болота, окружавшие Литтл-Мадди-Ривер – реку Грязнушку, – давно, в самом начале двадцатого века, осушены и застроены.

Мишн-Флэтс отрезан от города со всех сторон – где скоростными шоссейными дорогами, где заводами, где рекой. Поэтому район как бы ни к какой части города не примыкает – забрести в него случайно нельзя.

Вот и существует этот городской «остров» особняком, скрытно, словно лишь для того, чтобы быть живым воплощением страхов – особенно среди белого населения города.

Мы с Келли подъехали к восточному концу Мишн-Флэтс незадолго до полудня. За рулем сидел я.

– Хочешь немного тут осмотреться? – спросил Келли.

Я согласно кивнул. Келли стал указывать путь.

Мы поехали по Франклин-стрит. Вдоль этой широкой улицы стояли точно такие же кирпичные дома, как в других районах города – скажем, в Бек-Бее или в Саут-Энде.

Но по мере того как мы ехали дальше в северном направлении, плотная стена домов стала редеть. Тут и там между обшарпанными домами виднелись превращенные в помойки пустыри на месте снесенных строений, сгоревшие или необитаемые здания. Даже руины трех-четырехэтажных домов. Ни одного приличного магазина. Только продуктовые и скобяные лавчонки да авторемонтные мастерские.

Келли сухо откомментировал этот безрадостный пейзаж:

– Туристические автобусы сюда не забредают.

Мы проехались по улицам, отходящим от Франклин-стрит.

У них были милые умиротворяющие имена типа Садовая, Ивовая, Тихая.

Разумеется, ни садов, ни ив, ни тишины.

Высоких строений встречалось все меньше. Чем дальше от широкой Франклин-стрит, тем больше одно-, двух– и трех-квартирных домов.

Но ничего похожего на сытую пригородную идиллию.

Разбитый асфальт, кое-как залатанные крыши, фасады с облупившейся краской, чахлые садики. Кое-где даже выбитые окна. Отдельные ухоженные и свежепокрашенные здания только подчеркивали всеобщее запустение и нищету.

Невзирая на жуткую разруху, эти улицы и улочки на фоне солнечного осеннего дня не создавали впечатление смертельно опасного района. То там, то здесь я замечал забавные симпатичные детали: ящик из-под молочных бутылок с выбитым дном прибит высоко на стене вместо баскетбольного кольца; балкон утопает в цветах; девчушки с хохотом прыгают через скакалку. Словом, не создавалось впечатления огромного злодейского притона. Просто нищий – угнетающе нищий – городской район.

Впрочем, меня бедностью не удивишь. И в нашем округе есть целые поселения неимущих переселенцев из Новой Англии или из Квебека.

Думаю, здесь, в Мишн-Флэтс, царят те же безысходность и тоска, которые свойственны местам, где скученно живут отверженные мира сего.

Мы выехали из лабиринта улочек на простор.

– А вот и Мишн-авеню, – сказал Келли.

Центральная артерия Мишн-Флэтс больше напоминала берлинскую улицу после налета авиации союзников.

Пустыри, заваленные битым кирпичом и всякой дрянью, разрушенные дома... Обитаемые дома стояли далеко друг от друга и отличались от многих развалин только следами жизни в окнах – где занавески, где белье на балконе сушится. Все кругом рушится, крошится, кренится...