Мишн-Флэтс
Шрифт:
Расовое напряжение чувствовалось в атмосфере.
Гиттенс припарковал машину у въезда в обширную индустриальную зону. На воротах красовалась огромная надпись:
БОСТОНСКИЙ ЦЕНТР ПЕРЕРАБОТКИ МУСОРА
Высоченная металлическая ограда с колючей проволокой. Три огромных цеха и еще несколько уродливых строений непонятного назначения.
В самый большой из цехов ползла широкая лента конвейера, полная пластиковых бутылок и контейнеров – внутри их превращали в крошку.
На территории вне цехов – ни единого живого существа. Казалось, предприятие, будто огромный робот, работало само по себе.
– Вот он, здешний молодежный клуб, – сказал Гиттенс и хохотнул.
Мы прошли через ворота. Однако направились не к цехам, а вдоль ограды – к самым дальним строениям.
Гиттенс уверенно вел между рассортированными горами мусора – здесь газеты, там металлолом, еще дальше пластик. Нашей целью был стоявший на самом отшибе огромный мусоросборник высотой с четырехэтажный дом. Мы прошли через узкую щель между оградой и мусоросборником и оказались на обратной стороне бетонного куба. Я ломал голову, какого черта Гиттенс притащил нас сюда.
– Погодите, я первый зайду, – прошептал Гиттенс.
– Куда зайдете? – удивленно спросил я – тоже шепотом.
Гиттенс только рукой махнул – дескать, ждите.
Он отодвинул приваленную к стене ржавую кровать, за которой оказалась закрытая занавеской дыра. И исчез за занавеской.
Голоса внутри.
Через минуту Гиттенс появился опять.
– За мной! Внутри, конечно, не дворец, но и не так погано, как вы думаете.
Мы с Келли переглянулись.
– После вас, – сказал я.
Внутри мусоросборника царила кромешная тьма. Вонь стояла невыносимая – букет из запаха разлагающихся отбросов, мочи и чего-то горелого.
Секунд через десять мои глаза привыкли к темноте и стали различать какие-то контуры. Очевидно, где-то далеко вверху был источник слабого света.
В центре помещения красовался перевернутый намоточный барабан для кабеля.
Возле этого «стола» стояли два ветхих стула.
На «столе» была горелка, рядом с ней лежали шприцы, бумажные и пластиковые пакетики, развернутые куски фольги.
Знакомый по фильмам наркоманский натюрморт.
На одних пакетиках я мог различить чернильный штамп – черная собачка. На других – красная боксерская перчатка. Собачка – это, понятно, «Черный пес». А красная перчатка – «Нокаут».
Судя по количеству «Черного пса» и «Нокаута», эти два наркотика были чем-то вроде кока-колы и пепси-колы наркоманского подполья Мишн-Флэтс. Дешевые суррогаты для тех, кто не в состоянии позволить себе чистый героин или кокаин.
В Версале, конечно, покуривают марихуану, не по прямому назначению употребляют аптечные таблетки и пьют как сапожники. А старшеклассников изредка застукивают на употреблении кокаина. Ходят даже слухи, что Джо Грассо, водитель-дальнобойщик, который совершает регулярные рейсы по маршруту Монреаль – Флорида, устроил из своего дома на Пост-роуд настоящий вертеп, где всякий может разжиться не только «травкой», но и чем позабористей. Однако за отсутствием улик не было никакой возможности провести обыск в доме Джо Грассо – и слухи так и оставались слухами.
Это я к тому, что до сих пор воочию мне никогда не приходилось видеть настоящее наркоманское логово.
Гиттенс подошел к столу, машинально перебрал пакетики и рассеянно сунул один, с красной боксерской перчаткой, себе в карман. Было ясно – учинять обыск и кого-то арестовывать он не намерен. Сейчас не это для него главное.
В глубине помещения раздался не то стон, не то хмык.
Я вздрогнул и невольно шагнул назад. Напрягая зрение, я различил в дальнем конце на полу три-четыре человеческие фигуры. Они лежали плотно, почти сливаясь в одну массу. – Господи помилуй! – воскликнул я.
– Эй, ребятки, это мой прибор! – донеслось из дальнего угла.
Гиттенс молча показал мне на шприц на столе – дескать, это они называют «прибор».
– Братишка, твой прибор никто не трогает! – сказал он громко.
Келли, который брезгливо ежился рядом со мной, как кот на грязной мостовой, разглядывал «пиршественный стол» наркоманов.
Тем временем Гиттенс прошел к лежащим на полу людям.
– Все в порядке, – приговаривал он, надевая резиновые перчатки, – все путем.
Наклонившись, он потряс за плечо одну из фигур.
– Как себя чувствуешь, дружок?
Ноль реакции.
– Ну, очнись, дружок. Дай-ка я тебя разгляжу, кто ты такой. Покажи мне свое личико, спящая красавица! Братки, кто-нибудь из вас видел Рея Ратлеффа? А?
Он ворочал «братков» как бревна.
– Ага, – наконец сказал он, – я тебя знаю, ты Бобо. Вставай, Бобо, есть разговор!
Бобо только мычал и отпихивался.
– Вставай, Бобо, тихий час закончился!
Гиттенс взял парня под мышки и посадил, привалив спиной к чему-то большому и темному. Потом показал мне рукой на карман своей куртки. Я вытащил оттуда резиновые перчатки, надел их и помог Гиттенсу перетащить Бобо к столу, ближе к свету.
Бобо был тощий мужчина лет тридцати. Весил он не больше старушки – божьего одуванчика.
На Бобо были рабочие штаны и свитер, на голове кожаный рыбацкий картуз. Воняло от него так, что даже в этом малоароматном помещении его личный запах шибал в нос.
Мы усадили Бобо на один из стульев.
– Бобо, – сказал Гиттенс, – мы ищем Рея. Он нам позарез нужен.
Бобо что-то сердито ворчнул, и его голова опять упала на грудь. Я держал его за плечи, чтобы он не сполз со стула.
– Не прикидывайся! Ты же меня слышишь! Когда и где ты видел в последний раз Рея Ратлеффа?
Бобо наконец разлепил глаза.
– Ба! – сказал он. – Гиттенс!
– Бобо, когда и где ты видел в последний раз Рея Ратлеффа?
– Гиттенс, ты тут какими судьбами?
– Где Рей, мать твою!
– Не знаю я никакого Рея.
– Не капай мне на мозги. Говори, где Рей!
Бобо подумал, поводил головой.
– Ах, Р-е-е-ей! Так бы сразу и сказал! Где же он, Рей? Где этот сукин сын?
– Ну да, где?
– Нету Рея. Смылся сукин сын.
– Куда смылся?
– Он в этой самой, как ее... программе по защите этих самых... ну, которые свидетели.