Чтение онлайн

Ярко сияло солнце, и мы вышли из дома очень рано. Мы собирались позавтракать не в пансионе, как делали обычно, а у Флориана, и поэтому отправились через мост к пьяцце; рядом с нами венецианцы торопились на работу, шли женщины с маленькими детьми, мальчишки бежали в школу; небо было лазурно-голубым, как на картинах художников Возрождения; слово "возрождение" показалось мне в этот момент очень подходящим и уместным.

– Новое рождение, новое начало, - сказала я, шагая рядом с Максимом.

Максим улыбнулся, и вдруг я увидела его лицо таким, каким оно запомнилось мне в день моей первой встречи с ним; тогда он сидел на диване в отеле "Лазурный берег", и мне оно показалось каким-то средневековым, лицом с портрета пятнадцатого века, лицом человека, жившего за крепостной стеной города вроде этого, с узкими булыжными улочками. И вот я опять увидела в нем прежнюю значительность, ум и элегантность, он хорошо вписывался в венецианский антураж, хотя и не был носастым, рыжеволосым венецианцем.

Кофе был здесь лучше, чем мы пили в последние годы, настоящий крепкий итальянский кофе, и его вкус возвращал нас в далекие довоенные годы, в те годы, когда еще не наступили времена мучений. В отличие от жидкого, серого, кашеобразного кофе, который мы теперь обычно пили, этот оказался ароматным, крепким и черным, чашки были большие, с изящной золотой каемкой; когда мы расположились - внизу, не снаружи, поскольку было еще довольно прохладно на обитых плюшем банкетках у окна, взмыла вверх настоящая туча голубей, которые облетели сверкающие купола собора Сан-Марко, покружились над массивными львами и вздыбленными лошадьми и вернулись снова на тротуар.

Максим откинулся назад, на лице у него появилось озорное выражение.

– Тебе осталось уже совсем немного, - сказал он, глядя на меня, - тебе нужно распорядиться этим как можно лучше.

Я сразу поняла, что он имеет в виду.

– Что ты намерен делать?
– спросила я.
– Нам нужно наметить план. Я ведь после этого перестану тебе нравиться.

– Конечно. Я отрекусь от тебя с наступлением полночи и брошу тебя во тьму.

Когда я впервые встретила Максима, в один из тех головокружительных, незабываемых дней, мы ехали на его машине в Монте-Карло, и я в припадке отчаяния горестно воскликнула:

– Я хотела бы быть женщиной лет тридцати шести, одетой в черное атласное платье и жемчужное ожерелье.

Ибо мне казалось, что именно такому возрасту и такому типу светских женщин отдавал предпочтение Максим де Уинтер, я же была тогда слишком молодой, по-школьному неловкой, неопытной и глупой. Тем не менее он женился на мне, как бы я тому тогда ни удивлялась, да и сейчас женат на мне, подумала я, глядя ему в лицо. А женщину тридцати шести лет в черном атласном платье и жемчужном ожерелье он как раз ненавидел и хотел от нее убежать. От такой, как Ребекка. Позже я узнала об этом.

Однако через каких-нибудь пару лет мне будет тридцать шесть. И хотя я никогда не надену черное атласное платье, я разок-другой втайне мечтала о жемчуге, он мне казался благороднее и нежнее других драгоценностей, которые были, на мой взгляд, вульгарными и примитивными.

Возраст не играет роли, я знала, что в какие-то дни я была старше, чем некогда моя мать, может, даже гораздо старше, а в другие редкие дни - как, например, сегодня - я была такой же, как и тогда, когда встретилась с Максимом. Большей же частью я считала себя женщиной скучного, неопределенного среднего возраста.

Однако в то утро, в день моего рождения, я ощущала себя заново родившейся; солнце, воздух, сияющий город наполняли меня восторгом, я сказала себе, что никогда впредь не стану хныкать, проявлять неудовольствие, оглядываться назад и жалеть о потерянном. Это совершенно не нужно.

День принес мне много радостей, но Максим дожидался темноты; он велел мне надеть вечернее платье и меховую накидку и вышел, сказав, что подождет меня. Я думала, что мы прогуляемся к одному из наших любимых небольших ресторанов близ моста Риальто, однако мы по боковой улице дошли до пристани, где нас ожидала гондола с зажженными факелами, покачивающаяся на воде, как изящный черный лебедь. В последний раз мы катались на гондоле во время нашего медового месяца, и тогда Максим делал подобные романтические жесты десятки раз на день, однако в это наше пребывание в Венеции я к подобному не привыкла, мы вели иной образ жизни, и я уже забыла, как великолепен может быть Максим.

Мне хотелось, чтобы время остановилось, а безмятежное путешествие по каналу длилось вечно. Я не оглядывалась на прошлое и не заглядывала в будущее, я хотела лишь настоящего - подобные мгновения чрезвычайно дороги, ибо они редки. Однако путешествие длилось не слишком долго, мы сошли на пристани, и я увидела, как служащие открывают входные двери отеля и как сверкают и отражаются в воде яркие огни.

Мне никогда по-настоящему не нравились шикарные заведения, мы оба их обходили; и тем не менее это волнует и доставляет удовольствие, если ты вдруг в кои-то веки, нарядная, сидишь под канделябрами, за тобой ухаживают, и ты понимаешь, что это простая безобидная игра, а не образ жизни, как это было для многих людей, которых Максим когда-то знал, как это было для Максима и Ребекки.

Он долгое время остерегался бывать в таких местах, боясь, что его увидят и станут на него показывать, не желая пробуждать воспоминаний, способных причинить боль, и я также привыкла к нашему стремлению оставаться в тени, ничего не имея против этого. И естественно, я была удивлена, что он захотел пообедать в старинном, самом шикарном отеле Венеции.

– Ты заслужила праздник, - сказал он, - у тебя было их так мало. Я не часто баловал тебя.

– Нет. Мне нравится наша жизнь. Ты это знаешь.

– Я был слишком погружен в самого себя. Но теперь намерен взять себя в руки.

Я остановилась, перед тем как войти внутрь, между двумя швейцарами в ливреях и галунах, которые держали открытой стеклянную дверь.

– Не надо меняться. Мне не захочется этого слишком часто.

– Не буду. К тому же я слишком стар, чтобы меняться.

– Здесь будет очень мило. Я часто прогуливалась поблизости и заглядывала внутрь. Здесь так красиво. Прямо как во дворце, а не в отеле.

Мы вошли, ступив на роскошный ковер.