Чтение онлайн

Жуликоватый сосед по комнате в общежитии искренне возненавидел меня с первой минуты знакомства и ежевечерне стал устраивать в нашей комнате шумные сборища. Толпы его дружков по подготовительной школе набивались к нам и вопили о пидорах, ниггерах, жидах, об автоавариях, морских катастрофах, сломанных спинах, сломанных шеях, случаях полного паралича, о латиносах, опять о пидорах, жидах, латиносах и ниггерах… Я запротестовал так громко, что получил отдельную комнату.

Когда меня переселили, я ни с кем из сокурсников после занятий не виделся. Несмотря на результаты SAT [6] , математика и естественные науки для меня словно преподавались на иностранном языке. Мне едва удавалось плестись в самом хвосте группы. Иногда я смотрел на строку непонятных символов, начертанную на доске профессором Флэгшипом, преподавателем математики, и чувствовал, что падаю в бездонную пропасть. Неделями я не занимался ничем, а только курсировал между общежитием, аудиториями, столовой и библиотекой. Потом пришли холода.

Зима свалилась на Вермонт сразу после Дня благодарения. Температура упала ниже двадцати [7] , и холод когтями вцепился в меня. Вскоре потеплело градусов на десять, но с гор подул ветер – такой холодный, что казалось, он живьем сдирал кожу с лица. Даже в душно натопленных аудиториях мне чудилось, что мороз пронизывает меня до костей. На протяжении двух месяцев солнце пряталось за свинцово-серым покрывалом облаков. А долгие беззвездные ночи начинались сразу после пяти вечера. Первая в моей жизни сильнейшая простуда вызвала бесконечное чихание и кашель, отдающиеся болью в каждой клеточке моего тела. Я с трудом притащился в учебный корпус и отсидел лекции, но когда пришел на работу в столовую, администратор заявил, что я представляю опасность для здоровья окружающих, и дал мне отпуск по болезни. Поковырявшись вилкой в невкусном столовском ужине, что-то с трудом проглотив, не имея сил на обратное путешествие в библиотеку через заснеженную тундру, я вернулся к себе и забылся сном прямо за столом, тщетно пытаясь втиснуть в гудящую голову вводные положения интегрального исчисления. С каждым днем, с каждой секундой я чувствовал: я делаюсь все более похожим на тень.

От окончательного развоплощения меня удерживала только моя гитара и то, что происходило, когда я брал ее в руки. На двенадцатый день рождения, не омраченный ежегодным шоу ужасов, Гранты подарили мне великолепный старенький «Гибсон», а вместе с ним – то, что впоследствии превратилось в годы уроков игры на гитаре с благожелательным учителем. Гитару я взял с собой в Мидлмонт и время от времени, когда было невмоготу сидеть в своей «одиночке», я приходил в комнату отдыха, садился в уголке и играл. Чаще всего я просто брал один за другим аккорды, тихонько напевая себе под нос. Иногда, правда, заходил кто-то из студентов и подсаживался послушать. Для публики я выбирал что-нибудь вроде фуг Баха, аранжированных моим учителем, или мелодию блюза, которую я разучил с пластинки Джина Аммонса, или версию «Things Ain't What They Used to Be» Джима Холла, переделанную на свой лад. Если кто-то оставался слушать и дальше, я выдавал еще несколько песен, аккорды которых помнил: «My Romance», «Easy Living», «Moonlight in Vermont», и джазовую мелодию под названием «Whisper Not». Я сбивался и путался, но ни один из моих соседей по общежитию не улавливал фальши, если я не останавливался и не начинал сначала – до тех пор, пока пальцы мои окончательно не деревенели. Половина из ребят никогда не слышала ничего, кроме «Роллинг Стоунз», Эрика Клэптона и Тины Тернер, а другая половина – ничего, кроме «Карпентерс», «Би Джиз» и Элтона Джона. (А те, что одевались во все черное и слушали Боба Дилана и Леонарда Коэна, избегали комнаты отдыха как чумы.) Большинству то, что я играл, казалось классической музыкой, но тем не менее нравилось. А мне нравилось играть для них – это напоминало мне, что я не всегда был отшельником. Другим полезным результатом музицирования была, так сказать, «модернизация» моего общественного статуса: из Того Непонятного Парня Нэда, Который Никогда Не Выходит Из Своей Комнаты, я превратился в Того Необычного Нэда, Который Классно Играет На Гитаре, Когда Выходит Из Своей Комнаты.

На рождественские каникулы я вернулся в Напервилль и сделал вид, будто дела мои хороши – ну, разве что за исключением интегрального исчисления. Ни в чем откровенно не привирая, я подробно рассказал о трудных буднях и редких радостях, приписав свое уныние ностальгии. Лишь только я произнес это слово, я понял, что тосковал по Напервиллю и Грантам гораздо сильнее, чем мог себе представить. Тем временем простуда моя шла на убыль, и я попеременно то писал экзаменационную работу по английскому, то штудировал конспекты к выпускным экзаменам, успокаивался и вновь привыкал к дому. Версия жизни в колледже, придуманная мною, стала казаться более близкой к реальности – так и было бы, не чувствуй я себя таким потерянным.

На следующий день после Рождества я услышал шум подъехавшей машины, подошел к окну гостиной и увидел, как к гаражу подрулил красивый старый «линкольн» Стар. Она вышла из автомобиля – туфли на высоких каблуках, изящная шляпа и черное, не по сезону легкое пальто. В тот год Стар жила в Кливленде, променяв работу в литографической студии на уроки у художника, с которым она познакомилась, когда тот работал в Альберте. По выходным она пела в баре под названием «На воле». Лаура Грант крикнула из кухни:

– Нэд, мама приехала!

На ходу застегивая блейзер и втягивая живот, из гостиной показался Фил – он смотрел телевизор.

– Не заморозь ее там, сынок, веди в дом, – сказал он.

Стар уже шагала по выложенной плитняком тропке и, когда я распахнул дверь, лебедем вплыла в дом, пряча нервозность за ослепительной улыбкой. Она обняла меня, оба Гранта заговорили разом, и я почувствовал, как мама начала успокаиваться.

Оставшиеся дни каникул были спокойными и расслабленными. Стар подарила мне кашемировый свитер, я ей – набор переизданных пластинок Билли Холидей, а то, что приготовили для нее Гранты, оказалось равноценным нескольким безделушкам, которые она привезла в подарок им. Лаура устроила два щедрых угощения, а я продолжал развивать облагороженную версию своей жизни в Мидлмонте. После ужина Лаура и Фил оставили нас с матерью наедине, и Стар спросила:

– Ты подумываешь стать музыкантом? Честно говоря, я очень обрадовалась, когда услышала о том, что ты играешь для своих сокурсников.

Я ответил, что играю еще недостаточно хорошо и пока недоволен своей игрой.

– Ты способен на большее, – оживилась она, – и если б захотел бросить колледж, легко смог бы найти работу. Я знаю много музыкантов, и если у кого из них и есть диплом об окончании колледжа, они это тщательно скрывают.

Удивленный, я спросил, почему она решила, что я хочу оставить учебу.

– Знаешь, как это звучит, когда ты говоришь о Мидлмонте? – спросила она. – Как будто ты пересказываешь фильм.

– Да нет, хороший колледж…

– Вот только мнене надо рассказывать, какой он хороший. Я просто хочу знать, насколько он хорош для Нэда Данстэна. Взгляни на себя. Ты похудел фунтов на пятнадцать – двадцать и почти потерял сон. Ты еще не свалился только потому, что Лаура хорошо тебя кормит.

– У меня была жуткая простуда.

– А по-моему, не такая уж жуткая была твоя простуда. Просто тебе хочется приукрасить жизнь в колледже.

– Сдам выпускные экзамены, и все будет отлично, – сказал я.

Вошли Фил с Лаурой предложить кофе и по стаканчику на сон грядущий, и, прежде чем все отправились спать, мы послушали восемнадцатилетнюю Билли Холидей, спевшую нам «When You're Smiling» и «Ooh Ooh Ooh, What a Little Moonlight Can Do».

На следующий день Лаура и Стар с утра отправились по магазинам, и Стар вернулась в новом пальто от «Бигелмэна», приобретенном с шестидесятипроцентной скидкой, потому что мистер Бигелмэн решил, что ни на ком другом это пальто так хорошо не смотрится, как на Стар. Рассказывая об этом, Лаура поглядывала на меня и тут же отводила взгляд, что означало наполовину вопрос, наполовину осуждение. Стар, похоже, тоже старалась на меня не смотреть. Лаура закончила говорить, и мама отправилась снимать пальто. Выходя из комнаты, она бросила на меня мрачный взгляд. Фил ничего не заметил, и я был ему за это благодарен. Лаура сказала:

– Мальчики, вы все время сидели дома, пока нас не было?

– Еще бы, – ухмыльнулся Фил. – И едва успели выпроводить девчонок перед вашим приездом.

Моя мать вплыла в гостиную, улыбнулась скорее в моем направлении, чем мне, и взглянула на диван, будто кошка, гадающая, где бы ей примоститься. Фил прочистил горло и вызвал ее на их ежегодный шахматный турнир. Стар послала ему улыбку, в которой мне почудилось облегчение.

Раньше у Стар было довольно смутное понятие о шахматах – ну, скажем, если дать ей две попытки, со второй ей бы удалось отличить пешку от ладьи. Но ученицей она была прилежной и со временем даже стала выигрывать у Фила примерно одну партию из четырех. Сегодня же он напряженно хмурился, уткнувшись взглядом в доску, и через десять минут после начала партии оторопело пробормотал: «Погоди… Что-то я не пойму…» (Потом выяснилось, что литограф из Кливленда был прекрасным шахматистом.)