Чтение онлайн

В прошлые войны тяжелая пехота являлась эллинизированным войском. Она создавалась под руководством выходцев из Эллады и напоминала фалангу греческих гоплитов. Тогда и сам царь любил играть роль просвещенного «филэллина». Он насаждал греческую культуру в своем окружении и греческие порядки в войсках. Он дерзко бросил вызов римскому гиганту, полагая, что обретет великую победу, соединив боевую страсть восточных народов с греческой военной наукой. Но легионы Суллы оказались более сплоченными, лучше вооруженными и обученными. Они нанесли тягчайшие поражения разноплеменным ратям Митридата, принудили гордого царя к малопочетному миру.

Испив чашу горького опыта, Митридат уже не видел образца для подражания во всем греческом. Он отказался от наигранного «филэллинства», однако не превратился и в «филоромея», преобразовав свой двор на староперсидский лад. И сам стал охотно облачаться в мишурно-цветистые одежды, какие носили в прошлом персидские цари – Кир или Дарий. Зато лучшую часть войска переустроил и вооружил по-римски, потратив на это половину государственной казны. Он создал боевые силы, внешне подобные римским легионам, и полагал с успехом использовать их для сокрушительного удара против Рима.

Эти преобразования очень мало коснулись выучки и вооружения легкой пехоты и других вспомогательных войск, расположенных сейчас за «медными щитами» в виде нестройных скоплений, вооруженных и снаряженных по старинке. А дальше волновалось неспокойное море конницы, пестреющее яркими одеждами. Это было ополчение племенных царьков и князей, выглядело оно красочно и дико, а вооружено было так же, как и во времена Александра Македонского. Самобытные рати воинственных племен не знали иной тактики, кроме одновременного натиска, сопровождаемого неистовыми воплями, свистом, грохотом некованых копыт и дребезжанием бесчисленных побрякушек на седлах и доспехах всадников.

Отдельно располагались в живописном развороте сотни боевых колесниц, запряженных самыми ретивыми конями. Митридат с горделивой миной говорил друзьям и стратегам, что римские копьеносцы дрогнут от одного вида этого страшного воинства.

Асандр загляделся на сказочную панораму, открывавшуюся его взору. Фарнак толкнул его в бок, прошептав:

– Смотри сюда, не зевай по сторонам! Сейчас наступит час молитв и жертвоприношений!

Толстый подвижный человек с накладной бородой, одетый в расписной балахон персидских магов, подошел к жертвеннику.

– Ну, Гермей, – обратился к нему царь, – совпал ли ход времени со звездными приметами? Готов ли ты принести жертву?

– Приметы вошли в круг времени, пора принести жертву, – ответил жрец, причем стало видно, что его зубы покрыты позолотой.

Боспорец оказался свидетелем обряда принесения жертв богам как греческим, так и восточным, включая и таинственного Митру, бога света правды.

С обрыва в море были сброшены белые кони с путами на ногах – в дар Посейдону.

Курились жертвенники, невнятно бормотали жрецы, царь воздевал руки к небу. Тысячи воинов, обступивших холм, молчаливо взирали на его моление о победе.

Царевич Фарнак шепотом называл имена тех, кто окружал царя. Асандру стало известно, что со стороны моря стоял иаварх Гермократ, человек с черным лицом и горбатым носом. Он походил на ассирийца. Предводительствующий сухопутными ратями Таксил занимал место по другую сторону от Митридата. Выделялся высоким ростом, имел гордо посаженную голову и вызывающе дерзкие глаза. Эти два военачальника как бы олицетворяли собою две могучих руки царя Митридата, которыми он готовился внезапно схватить за горло римского великана.

– Великие воеводы, храбрейшие витязи и знатоки военного дела! – восхищенно шептал Фарнак, видимо упоенный отцовскими приготовлениями к победоносной войне, уверенный в грядущей победе.

«Молод еще царевич, – заключил мысленно Асандр, – много ел сладкого и еще не морщился от горькой пищи».

Но и сам ощутил необычный подъем духа, внутреннюю готовность вместе с Фарнаком устремиться туда, куда укажет царь, желание стать участником и свидетелем великих событий.

Гордые и чопорные стояли представители испанского бунтаря Квинта Сертория, того, который бросил вызов Риму, хотя сам был римлянином. Будучи римским наместником в завоеванной стране, он поднял против завоевателей народы всей Испании – иберов и кельтиберов, – рассчитывая с их помощью подчинить себе «вечный город». Он уже провозгласил начало новой эпохи в истории Рима – эпохи торжества своего собственного военного и государственного гения. После удачных сражений в минувшие два года, выигранных у таких выдающихся полководцев, как Метелл и Гней Помпей, он настолько уверился в окончательной победе, что заключал союзы с государствами и давал обещания народам так, словно уже восседал на Палатинском холме.

Испросив совета у волшебной лани, с которой он появлялся перед войском и народом, Серторий вошел в союз с Митридатом, надеясь этим облегчить себе вступление в ворота Рима и сокрушение всех, кто этому препятствовал. Вот его представители – сенатор Марий Одноглазый и легаты Луций Фанний и Луций Магий. Первые двое в гребнистых римских шлемах с золотыми орлами и панцирях, украшенных затейливыми фибулами и пряжками. Их доспехи выглядят ново и как-то особенно, по-римски, добротно. Эти люди являлись не просто послами, но военными советниками, воеводами, которые должны были преподать варварам искусство вождения войск, всемерно способствовать успеху войны. Марий Одноглазый даже носил звание «верховного стратега» и на совете говорил вторым после Митридата. На их каменных лицах не отражалось ни восхищения парадом Митридатова воинства, ни душевного возбуждения. Они были уравновешенны и бесстрастны. Смотрели на всех свысока, как бы вскользь, словно не считали окружающих людей достойными более пристального внимания. Асандр вгляделся сначала в мужественный облик Луция Фанния, моложавого красавца, решил, что это воин, человек действия, прямой и смелый. Рядом с ним странно выглядел Марий – морщинистый, безбородый. Несмотря на воинский наряд, в нем было что-то старушечье. Даже черная повязка на левой стороне лица и властные огоньки, что поблескивали в уцелевшем глазу, не снимали этого впечатления.

«Стар и, видимо, тщедушен, – подумал Асандр, – а попади ему в костлявые лапы – не пощадит!»

Луций Магий, который ранее вел с Митридатом переговоры и склонил великого царя к союзу с Серторием, ныне оставался советником как для Мария, так и для Митридата в делах государственных. Одетый в мягкую тогу, лысый и преждевременно располневший, этот человек чем-то напоминал сатира. Однако держался с величием римского патриция. Его водянистые глаза не имели металлического блеска, свойственного людям военным, в них вспыхивали искры лукавства и фальшивого благодушия, той наигранной мягкости, которая чаще встречается у жрецов и дипломатов. Пухлое, румяное лицо свидетельствовало о привычке к житейским удобствам, чувственные губы кривились усмешкой.

«А это хитрая лиса, – определил Асандр, – ему пальца в рот не клади – откусит!»

Особо, в стороне от этих людей, держался Гай, предводитель немалого отряда римских перебежчиков, которые по разным причинам порвали со своей родиной и оказались в стане ее врагов. Гай возглавлял дело обучения понтийской пехоты, проявил себя в прошлых войнах как мужественный и способный военачальник. Был известен как человек, навсегда связавший свою судьбу с антиримской борьбой Митридата, пользовался доверием последнего. Он уже в летах, его правильное, гордое лицо окаймляют кудри, тронутые сединой. В блестящих доспехах и шлеме с оранжевыми перьями, он выглядит в сравнении с Марием подлинным Фебом и Марсом одновременно, красивый и воинственный.