Чтение онлайн

* * *

Очередь в пекарню сбилась плотнее.

– Кто крайний?! – немного стесняясь, выкрикнул я в толпу деревенских.

– Ну я, – не поворачивая головы, сидя на чурбане у завалинки пекарни, ответил старший Травников.

– Буду за вами!

Рыжая тем временем толковала в очереди с учительницей по чистописанию. Я обрывками слышал, что они говорили про школу и нерадивых учеников вроде меня. Самое страшное было услышать про второй год, на который могли оставить за плохие отметки.

Василиса пару раз заметила, что я пялю на нее свои зенки, и я привычно краснел.

Дождавшись своих двух булок хлеба, я было собрался идти, но она меня окликнула.

Повернувшись, я понял, что забыл на завалинке свою рогатку.

– Как без оружия пойдешь, Митька? – с ухмылкой произнесла она, вертя на пальце кожаное седло рогатки.

– Как-нибудь да пойду, тебе-то что? На худой конец – другую смастрячу.

– Так другую у тебя на улице отберут, – хихикала рыжая, приближаясь ко мне.

– Не отдам.

– Опять побежишь мамке жаловаться?

– И не бегал никогда, – соврал я.

– Держи, заячья ты кровь!

– Что значит заячья? – нахмурил я брови.

– Это значит – быстрый и ловкий, – едко хихикала Василиса, вручая мне орудие.

Я проводил ее силуэт взглядом, пока он не скрылся за поворотом.

Хлебная корка источала такой аромат, что в животе начало урчать. Грызть хлеб на улице было стыдно – уже не маленький. Быстрым шагом, направляясь к дому, я уже представлял, как натираю ее свежей чесночиной, но, завидев открытую воротину водокачки, не смог пройти мимо.

Гера не любил гостей и всякий раз искал разные причины, чтобы не пускать к себе в рабочее жилище никого, но мне было жутко интересно, как там все устроено. На ходу придумав предлог, я подошел ближе.

Послышались голоса. Один из них я узнал сразу – хриплый, будто простывший, и родной принадлежал хозяину жилища, второй же мне был незнаком.

Подойдя ближе, я смог различить слова и понять, о чем толковали.

– Ты, Филипповна, зла на меня не держи, в хату, как ты наказывала я селиться не стану – мне и тут будь здоров дел хватает.

– Бог с ней, с хатой, Герман, – отвечал ему женский голос. – Ты, главное, не забудь за Алешкой приглядывать. У него ведь больше нет никого.

– За малым присмотрю, будь спокойна, голодным не останется, не пропадет. Но и папкой ему стать мне не в пору – у самого уже песок из сапог просится.

Голоса умолкли. Я ступил за порог. Внутри пахло сыростью, копченым салом и заваркой. Было темно и прохладно. Над верстаком, склонившись, висела икона Николая Чудотворца, а дальше были развешены рыбацкие сети.

На верстаке тусклым огнем горел керосиновый примус, света которого хватало в обе стороны лишь на пару локтей взрослого человека. Но и того хватило, чтобы я смог различить березовый табачный кисет, какие-то книги, которые скорее всего шли на растопку, потому как Гера был неграмотным. Еще я разглядел давно потерявший свой блеск от постоянной копоти средних размеров самовар.

Посередине комнаты стоял металлический чан, высотой до потолка, увешанный всякими вентилями, приборами, и большими гайками на каждом стальном поясе, которых было не меньше четырех по всей высоте. Аккуратно переступая через разбросанный инструмент, я продвигался вглубь комнаты, но Геры по-прежнему не было видно. Крупная капля, слетевшая с потолка угодила на темя, заставив меня вздрогнуть.

– Гера? – приблизившись к створу ворот проговорил я.

– Кому Гера, а кому Герман Ефимыч… – недовольным хриплым голосом раздалось где-то в углу.

– Я тебе хлеба принес.

– Ты же здесь не за этим? – доносилось из глубины.

– Батя велел прийти к нам, дело у него к тебе.

– Дело, это хорошо. – приближался голос, очерчивая в темноте знакомую фигуру старика. – Мне вот только морду закончить плести, – подойдя вплотную добавил он.

Мордой называли рыболовную снасть, которую плели из прутьев. Она имела два конуса разных диаметров, скрепленных между собой ободами, для того чтобы рыба могла заплывать в сосуд, без возможности выплыть обратно.

Дух от Геры исходил такой, что можно было комаров выкуривать без дегтя.

Оставив ему обещанную булку хлеба, я отправился домой, так и не узнав, с кем он толковал.

Смеркалось.

В постели, прочитав вечернюю молитву Пресвятому духу, я повернулся к стене. За окном, где-то вдали, слышался редкий лай собак и стрекот кузнечиков. Постукивание глупых мотыльков о стекло дописывали картину деревенской ночи. Лунный свет падал на спинку кровати и уголок ковра, подсвечивая его узоры. Пальцем я выводил на нем буквы, как нас учили в школе, придумывая им смешные имена.

Движения моей руки заставляли старую деревянную кровать издавать неприятный скрип, и она напоминала деревянную лодку, качающуюся на волнах в ночи.

Дописывая пальцем очередную букву, я почувствовал волну неприятного прохладного воздуха, словно кто-то отворил окно. Запах был похож на пихтовый, только с гнилью. В этот же момент до меня донесся протяжный скулеж Грея, который я не слышал с тех пор, как батя пару лет назад случайно наступил ему на лапу.

По моей комнате гулял ветер, но окно и дверь были заперты. Я боялся пошевелиться и повернуться, чтобы посмотреть вокруг. Натянув одеяло на голову и поджав ноги, я услышал скрип половицы прямо у моей кровати.

Мое тело оцепенело, пальцы не слушались. Грей уже лаял так громко и остервенело, что его, наверное, слышала вся округа.

Я стал выдавливать из себя слова:

– Отче наш, Который на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…

Пол начал скрипеть сильнее, чем когда на нем отплясывали в праздники. Раздался звук открывающегося окна, за которым последовал хлопок, и окно закрылось.

Тишина.

Страх сдавил горло, не позволяя закричать. Лишь мое редкое прерывистое дыхание напоминало о том, что я еще жив. Отодвинув краешек одеяла, я осмотрел комнату. Все было так, как и всегда: высокий темный шифоньер, приставленный к стене, заслонял часть окна. Дальше небольшой лакированный письменный стол для выполнения школьных домашних заданий с торчащими из него, как два вывернутых кармана, выдвижными ящиками, где хранилась вся моя канцелярия, вперемешку с рыболовными крючками и блеснами.