Чтение онлайн

Поскольку я очень прогуливала творческий семинар из-за болезней детей, я писала по пьесе каждый семестр.

— Вот моя новая пьеса, — подходила я к Розову, чтобы получить зачёт по творчеству.

— Я её и читать не буду, мне некогда. И зачёт вам не поставлю, потому что вы прогуливаете мои семинары, — с отвращением говорил Розов. Он меня терпеть не мог, я никогда не шестерила и на обсуждениях пьес сладострастно рубила правду-матку, а не пыталась попасть в ногу с мнением руководителя. Однажды на обсуждении пьесы Нины Садур про какую-то девочку, свихнувшуюся от картинки про ужасы войны во Вьетнаме, я вякнула про то, что это липа, и что нам Вьетнам, когда у нас у самих вчера был тридцать седьмой и сорок первый год. Розов посмотрел на меня как на буйную сумасшедшую и чуть ли не поискал глазами санитаров. Я не собиралась его эпатировать, мне казалось, что если мы тут все интеллигентные люди и говорим о литературе, то это нормальный язык. Я же не представляла, что известный писатель может быть таким физиологическим трусом.

Короче, зачётов по творчеству он мне не ставил, пьес моих не читал. Выручала Вишневская, которой всё равно кому было подписывать зачётную книжку, хоть слону.

Наступало олимпийское лето, я отправила детей с Сашей и мамой на Украину и решила устроить себе «дом творчества», в котором «буду работать над пьесой про Олешу». И вот я одна в своей огромной квартире. Точнее с подругой, назовём её Дашей Волковой. Даша Волкова была красивая вульгарная девушка из подмосковной семьи. Она писала никакие стихи, спала с самыми уценёнными персонажами литературной тусовки, не понимала, почему никак не устраивается личная жизнь, и изо всех сил пыталась осесть в Москве.

Даша Волкова была девушка в стиле «Тётенька, дайте попить, а то так есть хочется, что ночевать негде». Конечно, у меня было жуткое чувство вины перед однокурсницами — в двадцать с небольшим лет у меня было двое дивных детей, роскошная по тем временам квартира и любящий, обеспечивающий муж. А Даша психологически уже не могла жить в Подмосковье. Плела истории про подлеца бывшего мужа, известного хоккеиста, которому оставила квартиру и бриллианты, про известного поэта — фронтовика, обещавшего подарить однокомнатную квартиру, про именитых обижающих любовников, хотя реально никого, кроме пьяни из нижнего буфета Дома литераторов, в её объятиях не бывало.

Даша жила в полуподвальной комнате с подружкой — поэтессой, работающей за эту комнату дворничихой, и больной собакой колли. На этой колли я и сломалась. Даша звонила моей маме, консультируясь по поводу здоровья собаки, а когда колли умерла, я оставила Дашу ночевать, и она постепенно ввинтилась в нас таким штопором, что практически получила свою комнату и свои ключи. Работать Даша не могла и не хотела, ссылаясь на слабое здоровье, хотя девушка была кровь с молоком. Питалась у нас или в подобных местах, деньги брала у мамы, воспитательницы детского сада, писала стихи и тусовалась.

Иногда она оставалась посидеть с детьми, но на просьбу, например, помыть посуду реагировала недоумением. Опёка зашла так далеко, что однажды, когда на лишние деньги муж предложил купить мне сапоги в филармонии (артисты ездили за границу чаще остальных и устраивали внутренний рынок), я жёстко сказала: «Неужели ты не помнишь, что у Даши нет туфель на осень, поищи лучше туфли для неё».

Собственно, на Дашу я перенесла чувство вины перед матерью и братом. Однажды, в студёную зимнюю пору, когда в новой квартире мы жили некоторое время вместе с мамой и братом, я с Дашей уехала в центр по делам. Муж и брат болели гриппом. Поездка оказалась сложнее, чем предполагалось, у Даши был очередной любовный конфликт, мы выбились из времени и не успели в аптеку за лекарством для брата. Лекарство было не срочное, и мы не поехали в дежурную аптеку, решив купить его рано утром. Брат, который лажал всех всю жизнь, устроил отвратительную разборку, час читал мораль, а потом сильно оскорбил меня.

Я привыкла к любым выходкам матери и брата, но тут почему-то сдали нервы, я вышла в кухню и заревела. Муж спросил, что случилось, я наябедничала. Муж зашёл в комнату к брату и сказал совершенно нетипичную для себя фразу. Он был из тех, кто даже в школе никогда не самоутверждался в драках, а демонстрировал силу, кладя всем руку. Отец Саши был мастер спорта по гимнастике, а сибирский дядя, Геннадий Ащеулов, входил в сборную СССР по штанге. Отличная спортивная форма считалась в семье хорошим тоном, и Саша вечно бегал, прыгал, боролся и поднимал вес на студенческих олимпиадах во всех своих учебных заведениях. Брат же, наоборот, вечно поднимал гири и растил мускулы с целью набить морду гипотетическому обидчику.

— Если ещё когда-нибудь в жизни ты оскорбишь мою жену, — сказал Саша, — ты получишь по морде так, как никогда не получал.

Брат мгновенно вскочил с постели и затеял драку. Зрелище двух гриппозных накачанных мужиков, выясняющих отношения вручную на глазах у малышей, наблюдающих этот боевик через стеклянные двери из холла, привело меня в такой ужас, что пружина лопнула.

— Хватит, — сказала я матери, потому что не понимала, почему она требует, чтобы брат как амулет сопровождал меня всю жизнь. — Сейчас я ловлю такси, он уезжает в свою квартиру и больше не переступит этого порога.

— Ты предала брата ради мужа, — резюмировала она. — Я уезжаю с ним, и ты больше никогда меня не увидишь. У тебя дети, и у меня — ребёнок!

После зачистки местности от родственников Даша легко заняла их должности профессионально больных и профессионально несчастных, но у нас с ней была ещё и общая светская литературная жизнь. Мы могли болтать ночи напролёт, планируя новые похождения и обсуждая старые. Правда, после этого она спала до обеда, а я вставала с утра с детьми и впрягалась в бурлацкую лямку близнецовой мамаши, в которой всё, что касается ухода за одним ребёнком, умножается не на два, а на четыре. Но я была молодая, могла свернуть горы.

Итак, оставшись вдвоём, мы с Дашей взяли листок бумаги и с весёлым цинизмом написали список запланированных на месяц романов. Конечно, жизнь подкорректировала его, но многое успелось. Не то чтобы сексуальная разнузданность не давала мне покоя, но, просидев почти два года с детьми в спальном районе без своей среды с редкими вылазками в Дом литераторов, я понимала, что если не устрою римские каникулы, то свихнусь или заболею.

Я обожала детей и мужа, была перфекционисткой в домашнем хозяйстве, успевала писать пьесы и сдавать зачёты, но физиологически не могла превратиться в кухонно-педагогический компьютер, на экране которого ежесекундно мелькает список сделанного и не сделанного, купленного и не купленного, вымытого и не вымытого, вылеченного и не вылеченного. Соседки, мамаши сверстников моих детей, пренебрегая подобной логикой, постепенно превращались в клинические существа с тяжёлым взором скота, идущего на бойню. Они целый день стояли в очереди, у плиты, у стиральной машины, у гладильной доски, бегали по дому с тряпкой и пылесосом. Уже почти ненавидели собственных детей и всё время дёргали их, орали, запрещали землю, лужи, возню и лазанье на деревья. К вечеру они дожидались «сверхчеловека»-мужа с работы, снова орали на детей, потому что «папа устал», метались у стола с тарелками, смотрели кино «про любовь» по телевизору и ложились с мужем в постель, о чём потом отзывались с большим омерзением.

Однажды я наблюдала свою интеллигентнейшую соседку в универсамовском бою за расфасованное мясо. Она крошила толпу как десантник пехотинцев — с боевым визгом и таким лицом, которого я испугалась. Я знала, что это не последнее мясо в её жизни, холодильник соседка всегда набивала на три недели вперёд. Просто это было единственное место, где она позволяла себе не сдерживать накопившуюся агрессию. Она шла в универсам, как в тренажёрный зал. И всё это почему-то гордо называлось «я замужем, и муж меня обеспечивает».