Моцарт. Реквием

Едва ли кто-нибудь оспорит традиционное мнение, что среди моцартовских сочинений Реквием – самое таинственное и загадочное. Его историю и меломаны, и профессионалы знают хорошо – или, впрочем, думают, что знают.

Реквием стал последним сочинением композитора, так им и не завершенным. Поэтому сама моцартовская смерть, окутанная плотным слоем легенд, сообщает ему мистический оттенок, который еще усиливается тем, что речь идет о погребальной мессе – словно Моцарт предвидел собственную кончину. Сохранились свидетельства, что он сам указывал ученикам, как закончить Реквием. Все эти тайны по сей день привлекают внимание и моцартоведов, и широкой публики. Обратимся же к ним и мы – с тем, чтобы расставить наконец в этой загадочной истории все точки над «и».

Центральный вопрос, вокруг которого концентрируются основные проблемы, в том числе и непосредственно связанные с Реквиемом, – смерть композитора. Как известно, Моцарт умер в 0:55 понедельника 5 декабря 1791 года, не дожив до своего 36-летия чуть более полутора месяцев. Ранняя смерть и сопутствующие ей обстоятельства произвели сильнейшее впечатление на его современников и потомков. Трудно сказать, удастся ли когда-нибудь прийти к единому мнению по ее поводу и поставить финальную точку в бесконечных спорах, но до сего дня к этим событиям с неизбежностью возвращаются все, кто пишет о Моцарте.

В биографии Франца Ксавера Нимечека (1798) содержится история о прогулке Моцарта с женой осенью 1791 года в венском парке Пратер, во время которой Моцарт обмолвился, что его отравили и что заказанный ему Реквием он пишет для себя.

История эта, опубликованная по времени ближе всего к реальным событиям, восходит к жене Моцарта, Констанце, и скорее может быть признана достоверной, чем другое ее воспоминание, зафиксированное супругами Новелло, посетившими вдову в 1829 году: «Примерно за шесть месяцев до смерти им овладела идея, что его отравили».

Эта версия плохо согласуется с другими источниками о времени заказа и работой над Реквиемом и поэтому должна рассматриваться либо как не вполне точное повторение первого рассказа, либо как романтическое дополнение к нему.

Другое свидетельство – заметка о смерти Моцарта, опубликованная в конце декабря в берлинском «Еженедельном музыкальном листке»: «Моцарт скончался. Он вернулся домой из Праги больным и с той поры слабел, чахнул с каждым днем. Полагали, что у него водянка, он умер в Вене в конце прошлой недели. Так как тело после смерти сильно распухло, предполагают даже, что он был отравлен». Таким образом, слухи об отравлении Моцарта возникли в Вене сразу же после его смерти. Их со ссылкой на те же симптомы повторил в дальнейшем и старший сын композитора.

Следующие важнейшие «показания» связаны с именем Антонио Сальери. В 1823 году он якобы признался в том, что он виновен в смерти Моцарта и хочет на исповеди покаяться в убийстве. Однако прямо признание Сальери нигде не зафиксировано, а запись исповеди, о которой, по словам Игоря Бэлзы, некогда рассказывал Борису Асафьеву известный австрийский музыковед Адлер, до сих пор не обнаружена, равно как и другие свидетели, которым Адлер когда-либо излагал бы эту историю. Главный источник, где об этом упоминается, – разговорные тетради Бетховена. В начале 1824 года Антон Шиндлер, бывший тогда личным бетховенским секретарем, писал: «Сальери опять очень плох. Он в полном расстройстве, твердит в бреду, что повинен в смерти Моцарта и дал ему яду. Это – правда, ибо он хочет поведать ее на исповеди…»

С юридической точки зрения все это, безусловно, дает почву для подозрений, но не может считаться безоговорочным доказательством хотя бы уже потому, что с осени 1823-го и до смерти в 1825 году у Сальери была зафиксирована острая форма душевной болезни. Перечисленным все самые серьезные свидетельства, ставящие вопрос о насильственной смерти Моцарта, по сути, и ограничиваются. Как видно, ни одно из них не может считаться бесспорным.

Теперь о возможных мотивах. Обычно здесь речь заходит о нескольких личностях из окружения Моцарта и о венском масонстве. И опять в центре внимания оказывается фигура Сальери. Самый яркий из мотивов, связанных с ним, – зависть – восходит к маленькой трагедии Пушкина «Моцарт и Сальери». Он преподнесен настолько убедительно, что «три врача» – Дальхов, Дуда и Кёрнер – привели немецкий перевод пушкинского текста в приложении к своей книге. Но, само собой разумеется, в деле обвинения Сальери пушкинская трагедия не может быть аргументом. Реальная картина не вполне совпадает с той, что нарисована Пушкиным. Начнем с того, что корни зависти Сальери не вполне понятны. Пожалуй, правы как раз те, кто отмечает, что современники Моцарта отнюдь не безоговорочно признавали его исключительную гениальность. Так что случай с Пушкиным – классический пример того, как представления и ценности более поздней эпохи переносятся на другую, более раннюю.

Конец ознакомительного фрагмента.