Модэ
Шрифт:
***
Шло время. Мало-помалу Ашпокай стал свыкаться с незнакомой силой, что жила теперь в нем. Юноша чувствовал ее явственно — то возле пупа, то под правой лопаткой. Он пытался заговорить об этом с Салмом, но не нашел нужных слов, и смешался. Салм только кивнул, успокоив юношу печальной улыбкой. Кажется, и он не мог объяснить Ашпокаю всего.
В одно утро Соша привел к стойбищу чужого коня доброй рыжей масти. Соша вел коня под узды. К красной, блестящей как слюда спине был привязан человек — неподвижный, с кожей черной от грязного сала. Ашпокай отметил, что одет всадник не бедно — на нем был добротный синий кафтан и башлык с тремя медными бубенцами.
Салм осмотрел чужака и сказал, что тот еще жив, но скоро умрет, и умрет, наверное.
— Дух смерти коснулся его своим мушиным крылом, — только и произнес Салм. — Несчастный человек, я ничем не могу ему помочь.
Две стрелы были в том чужаке, два черных хуннских жала. Первая стрела раздробила плечо и окрасила правый рукав темной охрою. Вторая же впилась в бок, сделав гнойную язву, в которой шевелились уже черви, белые как китайский рис.
Чужака отнесли в хижину и там он пришел в себя. Несмотря на страшные раны, рассудок его был вполне ясен. Он говорил тихо, но не заговаривался и не бормотал. Мальчишки как могли помогали Салму — таскали воду и травы для примочек, поглядывая исподволь на незнакомца.
— Я — гонец, — хрипел чужак, стараясь не глядеть на страшную рану в боку. — Я к горным племенам ехал, к князю-бивереспу, чье имя Вэрагна.
— Вэрагна? — Салм не сумел сдержать волнения — Тот, кого прозвали Мобэдом?
— Да. Вэрагна-Мобэд — это он. Прежний паралат мертв, весной князья выкрикнут нового. Решили что им будет Вэрагна.
— Вэрагна! — от волнения Салм, кажется, забыл, что говорит с умирающим, и сильно тряхнул его за плечо, отчего тот застонал и на короткое время забылся.
— Вэрагна-Мобэд! — кричал Салм. — В прошлом году старый князь-бивересп умер и войско в десять тысяч семей перешло к этому молодому барсу… Быть ему паралатом! Тогда, быть может, сжалится над вашим племенем Господь Ахура-Мазда!
Ашпокай слушал с интересом и надеждой. Он знал про Вэрагну, что он молод и силен, и что он — один меж бивереспов — почитает Ормазда как единственного бога.
Спохватившись, Салм дал умирающему понюхать горькой травы, и к тому вернулось сознание.
— Вэрагна укрылся у горных племен, под защитой скал и кедровых лесов. На каждом перевале стоят его стражи. Нас, гонцов послали к нему… предупредить…
— О чем? О чем предупредить? — допытывался Салм жадно.
— Модэ послал к нему убийц. А с ними своего ловчего — Харгу. Говорят, Харга первый в степи следопыт.
— Модэ? Хочет извести Вэрагну?! — Салм стал измерять шагами клеть. — Говори! Говори!
— Много нас было, — нас — гонцов, — говорил чужак, сглатывая что-то горячее и осклизлое. — Два на десяти всадников… всех почти Харга убил. Мы тропили по степи, как зайцы, но он… все одно. Он и меня достал. Теперь живы трое, наверное. А я… к отцам сейчас отойду.
Долго еще мучался раненый гонец, до самого вечера метался он на лежаке, в хижине, которая сделалась ему особенно узка. Вечером, Салм велел вынести гонца на воздух. Умирающий уже не говорил и не стонал, а как-то испуганно смотрел в звездное небо, чуть приподняв острую засаленную бородку, открыв черную шею и торчащий из-под ворота кадык. Ашпокай сидел подле него, с болезненным любопытством изучая, как смерть изменила его молодое, мужеское лицо. Вдруг слабость охватила мальчика и он заснул, положив руку под щеку, провалившись в сон без просвета и сновидений.
Наутро он увидел, что гонца уже рядом нет, а в костре догорают останки лежака. А к полудню никто уже и не помнил несчастного гонца. Салм собрал вокруг себя всю стаю, и сказал:
— Вот что нужно — снарядить отряд и добраться до Вэрагны прежде этих хуннских шакалов.
— Верно! — кричали старые караванщики. — А чего думать? Всей ватагой и пойдем!
— Нет. Всей ватагой нельзя, — отмахнулся Салм. — Чем меньше наш отряд, тем он быстрее.
— Верно! Нас одних и возьми! — опять заговорили караванщики.
— Нет, — ответил Салм, еще подумав. — Вы, слову нет — матерые проходцы, но лучше оставайтесь здесь, на стойбище. Ашпокай поедет к Вэрагне, Ашпокай и волки его. И с ними я. Давно хочу испытать молодых волков.
Караванщики заговорили разом — гулко, каждый на своем языке, Ашпокай расслышал только обрывки согдийской и бактрийской ругани.
— Тихо, конокрады! — разом одернул всех Салм. — Возьму и из вас кого-нибудь. Вижу — не сидится вам на месте, хочется кости старые размять! Мало вам соленых озер?
— Мало! Даешь еще! — закричали разбойники.
Долго говорили они — уже младшие пригнали с лугов овечьи отары, уже сократились и вытянулись снова тени от коновязей, а согласия между ними все не было.
В конце концов решили так: в поход пойдут пятеро караванщиков, и семеро молодых волков. Над караванщикам главным был Шак — бывалый охотник, знавший горские и таежные племена. Молодые волки долго спорили, кому быть старшим — Атье или Ашпокаю, пока Атья сам, наконец, не выкрикнул друга-Ашпокая в атаманы.
На том и порешили.
Последнюю ночь отряд провел отдельно от остальной ватаги — на самом отшибе, в длинном березовом срубе. Караванщики однако, спали мало — все больше молились Ормазду, мальчишки же заснули крепко и спокойно, одному Ашпокаю приснилось страшное…
Видел он поле, полное мертвых лошадей, из их с Михрой родовых табунов. Жеребцы, кобылы, мерины, жеребята, — все лежали на земле, трава прорастала из их тел, и поднималась над ними темными горбами. Ашпокай бегал от одной лошади к другой, плакал, и называл каждую по имени.