Чтение онлайн

— Знаете, я раньше думал, что жить правильно — очень и очень скучно, — заявил Виталик.

— То есть убивать, грабить и лжесвидетельствовать куда веселее? — уточнила Вероника. — Может быть, может быть. Но, наверное, это слишком утомительно.

— Вообще-то я имел в виду порядок, — смущённо пояснил Виталик. — Я вот порядок поддерживать не могу катастрофически. У меня, если хотите знать, такой грязный пол на кухне, что босиком там ходить не отваживаются даже тараканы.

— Мне кажется, я вполне пережила бы и без этой информации. Хотя откровенность, конечно, достойна уважения.

— Вы про то, что я придумал новый способ борьбы с тараканами?

— Я про то, что вы правду говорите. Большинству мужчин почему-то кажется, что правду говорят только конченые неудачники. Надо пустить пыль в глаза, взвалить на себя повышенные обязательства, а как дойдёт до дела — так весь их энтузиазм пропадает, начинаются обиды, требования, дешёвые отговорки. Очень это утомляет.

Вероника аккуратно сняла с огня закипающий чайник, заварила ароматный чай и плавно переместилась обратно за стол.

— Здорово у вас получается! Я обычно за разговорами всегда забываю чайник выключить! — снова восхитился Виталик.

— Я уже поняла, что с самокритикой у вас дело обстоит отлично. Не нужно повторяться, — мягко остановила его Вероника. — Хотите черничного варенья? У меня его особенно много. Летом мы с подругами ходили в лес, я набрала ягод, наварила шесть банок и не знаю, что с ними делать. На работу ношу, подчинённым скармливаю, а оно не убывает.

— Везёт же вашим подчинённым! У нас дождёшься, пожалуй, такого.

— Да ну, ерунда. Ну что, доставать черничное?

— Послушайте, вы меня так разбалуете, что я у вас жить останусь.

— Это вряд ли, — обдала его холодом Вероника, — для этого всё-таки одной здоровой самокритики и бешеного обаяния маловато.

«Бешеного обаяния? Это она про меня? Вот сейчас?» — чуть не свалился с табуретки Виталик.

— А что вы так сияете? Я, кажется, опять сказала какую-то гадость. Вы не обращайте внимания, ко мне просто надо привыкнуть.

— Кажется, у вас самокритикой тоже полный порядок, — ухмыльнулся Виталик и потянулся за вареньем.

— Какая прелесть! — умилилась Вероника. — Давайте я дам вам с собой ещё и черничного.

— А что, мне уже пора? — невинно поинтересовался Техник.

— Когда будет пора, я скажу. За мной не заржавеет, — уверила его добрая хозяйка.

«Очнись, Петров, очнись! Это работа. Ты здесь по работе. Прекрати сейчас же чавкать! Хватит жрать, ты жрать сюда, что ли, пришёл, идиот? Вопросы задавай, пока она в настроении!» — прыгал на голове у Виталика его маленький внутренний трудоголик. Но большой Виталик впускал эти вопли в одно ухо, а выпускал из другого, потому что давно уже ему не было так хорошо и уютно. Ну, может быть, последний раз, когда они отмечали Наташин день рождения, где было много еды и разной выпивки, и толпа её однокурсников (и однокурсниц!), танцы, игры, песни под гитару, и ещё потом все пешком две остановки до метро шли — так вот, в тот раз тоже было неплохо. Но всё же не так хорошо, как сейчас.

На кухне было жарко, поэтому Вероника раздвинула шторы и приоткрыла форточку. И почему Виталик решил, что такие девушки говорят обычно о биржевых сводках и прочих серьёзных вещах? Оказывается, она большая любительница путешествий и поездок по грибы, по ягоды.

— Не могу представить вас в болотных сапогах, с корзиной, в трениках и косынке.

— А почему сразу в трениках и косынке? В джинсах и бейсболке ничуть не хуже.

— Просто мы, когда ходили за грибами... в моём детстве... всей семьёй, с родителями, бабушкой, тётями, братьями, сёстрами, то все были в каких-нибудь линялых растянутых трениках, видавших виды свитерах, на головы нацепляли тоже чего похуже и напоминали, как я сейчас понимаю, заблудившийся в карельских лесах цыганский табор. Хотя тогда все так ходили за грибами.

— Не знаю, не знаю. Когда в моём детстве ходили за грибами — никаких линялых треников и свитеров у нас я не припомню. Хотя косынка у меня была та ещё, это правда. А у тебя что, большая дружная семья?

Вероника как-то незаметно и очень естественно перешла на «ты». За окном началась оттепель: по подоконнику забарабанила капель, на лоджию ворвался первый весенний ветер, несущий на своих крыльях надежду и обещающий исполнение всех самых сокровенных желаний. Поэтому Виталик не стал углубляться в детские воспоминания и коротко сказал, что да, семья у него большая, но собирается она вместе не слишком часто.

— Мне всегда было интересно, как живут дети в таких семьях, — не заметив, что собеседнику не очень-то и хочется говорить на эту тему, продолжала Вероника. — Мне казалось, что вот у них-то и было настоящее детство, такое, о каком в книжках пишут.

— Те, кто в книжках пишет, даже если и росли в больших семьях, всё позабыли к тому моменту, как сели книжки писать, — неожиданно брякнул Виталик. И тут же примолк.

— Вот как? — пожала плечами Вероника. — Жаль, жаль. Может быть, ещё чаю?

«Ещё чашку нальёт — и выпроводит вон, сто пудов! Даже если пить медленно, заедая каждый глоток двумя ложками варенья, всё равно лафа кончится, и придётся пилить на улицу, по лужам, домой, а она останется здесь, и неизвестно, захочет ли видеть меня ещё, а я так и не задал ей ни одного вопроса по делу, и вряд ли сегодня задам, потому что имеет же человек право на человеческое отношение к себе, на отдых, в конце концов! А если я с вопросами полезу — она может и разозлиться. И варенья с собой не дать. Хотя я и не буду без неё варенье есть — это же надо, чтобы была такая кухня, и такой стол, и абажур, и чай, и чтобы заваривали его в таком чайнике, и кипяток чтобы не выкипал».

— Вы дрожите весь! — Вероника снова перешла на «вы», так же естественно и непринуждённо, как на «ты», и прикрыла форточку. — Не вздумайте только окончательно простудиться и заболеть!

— Это я от жадности дрожу. Думаю, как бы так доесть всё варенье с оставшейся мне до выхода чашечкой чая.

— Да ешьте на здоровье, я вам ещё чаю сделаю. У вас в запасе полчаса.

И тут Виталик вздрогнул по-настоящему — как будто его уже сейчас, прямо из-за стола, не дав чай допить и даже куртку накинуть, выставили во двор, под капель, в самую глубокую лужу, которая образовалась на месте самого высокого сугроба, и он стоит в ней по колено, смотрит на светящееся в полумраке кухонное окно на пятом этаже, потом оно гаснет, а он всё стоит и стоит и конечно же простужается и, может быть, даже умирает.