Чтение онлайн

Почему приходит чувство, и почему уходит, и как его сохранить? Никто не скажет, никто не знает, и вот ищешь в чужом саду цветок волшебный. И смотришь на соседа с уважением и завистью — как он его вырастил? А ему, может, и самому невдомек. Так получилось…

С чего началось у Иваныча. Я уже не раз и так, и этак подкатывался, все хотел узнать, где они нашли друг друга, такие верные, любящие. Он вначале просто не понимал, чего я от него хочу. Однажды сказал без околичностей:

— Где нашел? Да там же, в госпитале. Я ведь тоже ничего собой парень был, и если уж кому понравился, всегда чувствуешь. А тут, помню, танцы были. Потанцевали, откланялись. Ничего не почувствовал в праздничек. Месяц прошел и другой, встретимся в коридоре госпиталя — здрасте до свиданья. Улыбнешься, и мимо. И не понять ей, что вишу на волоске впервые, нет в себе никакой уверенности и в открытую поговорить страшно — вдруг оборвется. Лучше уж не знать.

А склад мой, склад-мастерская, где я сам себе и хозяин и мастер, как раз напротив того окна, в операционной, где она сестрой работала. Бывало, уткнешься в стекло и ждешь: вдруг возникнет? Днем и утыкаться стеснялся, как бы не заметила. Из глубины, из сумрака следишь, а как зажжется свет у них, тотчас к окну прилипну. Вижу силуэт, как в том театре, где одни тени, постою, покурю, выучу наизусть, что скажу ей завтра при встрече — в открытую, будь что будет. А на завтра опять:

— Здрасте, Надя.

— Здрасте, Коля.

И каждый своим путем.

Мне уж пора к начальству идти за обещанным увольнением. А я все тяну. А он и рад, наверное. Да и как уезжать, не сказав ни слова. Вот скажу — и камень с души. И уеду… А по ночам всякая муть в голове, изведусь в мыслях, утром полегче, утро, оно как похмелье, все ясно, просто и никаких надежд. Станешь за верстак, забудешься вроде бы, а оно внутри только притаилось, нет-нет и наткнешься, как на иглу. И пошло ныть. Ну прямо болезнь какая-то.

Вот однажды задержалась она после операции. Долго там свет горел, и как замелькали тени в левом углу, у рукомойника, понял — домой собралась. Выбежал, сердце птичкой, вот-вот выскочит. А потом как увидел ее в воротах, все затихло, себя не чувствую, и сердце замерло — сдохла птичка.

Иду навстречу. Потом вдруг повернул назад, будто что вспомнил, и снова наискось — ее же дорогой, что к поселку, только чуть впереди. Оглянулся, удивился, словно случайно встретились.

— А, здрасте.

— Здравствуйте, Коля. Второй раз здороваетесь.

— Правда? Совсем забыл, — а у самого ноги как гири и язык заплетается: ляпнул насчет того, что готов бы и двадцать раз…

Затихла, будто стеной отгородилась, прибавила шагу. Я иду ни жив ни мертв.

— Вы далеко? — спрашивает.

— Да вот, в поселок…

— А что за нужда?

А черт его знает, что за нужда. Жил там госпитальный сторож, у него абразивы были, с довойны завалялись, давно он предлагал — забери, Иваныч, может, тебе в работе сгодится. Ну я и сказал — к сторожу, мол, за делом.

Пошли медленнее. Она и говорит:

— А сторож-то на посту, нет его дома, вы что, не знали?

— Знал. — И, словно меня защекотали, рассмеялся, аж согнуло меня, она тоже вроде улыбнулась, а мне еще смешней. Нервы сдали. И откуда смелость взялась. Придумал, говорю, сторожа, так пройтись захотелось, вас проводить, а то ведь темно.

И легонько тронул ее за локоть. Но чувствую — ушел локоток. Вежливо, но твердо. Я опять как в провал лечу.

— Зря вы это, с проводами, я не из пугливых.

И взяло меня зло, а, думаю, пропадай голова.

— Что ж, — говорю, — вас и проводить нельзя? Что вы за царевна такая? К вам же из добрых чувств, а вы отталкиваете. Могу и уйти. Пожалуйста, не навязываюсь.

Она даже остановилась, в глазах испуг. Потом-то я понял. Она ведь не знала, что со мной творится, а я — на тебе, встретил, да еще с попреками, будто ушат на голову.

— О чем это вы?

— Да так, простите.

— Вы трезвый, Коля?

— Я вообще не пьющий. Еще раз извините, наболтал я тут… Ну просто захотелось повидаться, живая ж душа. А я вас и пальцем не коснусь.

— Странный вы какой-то.

— Я и сам это понял.

Проводил, попрощались. Я еще спросил, можно ли ее хоть иногда провожать. Замялась. Можно, конечно, а зачем — лишние разговоры. Господи, думаю, другие только встренут друг друга, и пошел крутеж, а тут рядом пройтись заказано — разговоры, сплетни. И объяснить ей ничего нельзя, не поймет, уж это я понял. Бесполезное дело.

— Что ж вы, — говорю, — в дружбу не верите? Совсем? — Она переминается, молчит, а я чувствую — еще минута, выложу себя наизнанку, и все, капут тебе, Коленька, уйдешь в отставку не солоно хлебавши. Гордость взыграла. — Ну, — спрашиваю, — чего молчите?

Она только плечами пожала.

— А что я, петь должна? С какой радости?

Ну и заноза, ну и вляпался я, и главное, нет мне пути назад, должен же я ей сказать, что у меня на душе… А дальше что? Даже если отзовется она, снизойдет, зачем мне жалость? Как мне с таким характером жить, по какой дорожке идти? Рядом не устоишь, хоть по кювету топай да гляди на нее снизу вверх.

То ли поняла она что-то, то ли просто испуг прошел, смягчилась, кивнула с улыбкой:

— Мне уж тут недалеко. Спокойной ночи, Коля, спасибо вам.

— И вам спасибо, большое.

— Мне-то за что?

— Сам не знаю.

Она так внимательно посмотрела на меня из-под платочка, помахала у глаз растопыренной ручкой, а что это означало, бог весть — то ли встретимся, то ли не падай духом, найдешь себе еще провожалочку. И зацокала по мостовой каблучками. Назад я шел как-то неровно. То во мне надежда вспархивала, и я будто летел, то брел, как неприкаянный. Вот ведь штука какая. Никогда со мной такого не было. У других было, слушал, не верил, а тут и сам влип.