Молчание
Шрифт:
К концу года в квартире прижилась устойчивая атмосфера уныния. Эме не хотелось после занятий возвращаться домой, но она шла, покупая по дороге мамины любимые пирожные в надежде, что сегодня ей станет лучше. Но ничего не менялось и жизнь медленно, но верно превращалась в бесконечный день сурка.
А потом Эма познакомилась с Германом Василевским. Она увидела его на книжной ярмарке. Герман выделялся среди посетителей. Худощавый, с трубкой во рту и кожаным портфелем под мышкой, он напомнил Эме отца – такой же высокий, с зачесанными назад волосами и длинными, красивыми пальцами. Важно поглядывая по сторонам, Герман, делал заметки в блокнотике, а Эма перебирала на стенде книги. Заметив ее, Герман понаблюдал несколько минут, подошел, представился писателем и предложил выпить кофе.
На вопрос Эмы – где можно почитать его произведения, Герман уклончиво ответил «Недавно отдал роман на корректировку», и больше не вспоминал об этом. Он был старше Эмы на семь лет, работал корреспондентом в журнале «Вторая столица», жил в съемной квартире на улице Тележной, в единственном доме в окружении нежилых построек и находился в непрерывном поиске себя. Он метался между отправкой резюме в разные издательства, жалуясь на недальновидность кадровых сотрудников и попыткой дописать хотя бы один роман.
Через месяц после начала отношений Эма решила познакомить Германа с мамой. Новость о том, что у дочери появился парень, неожиданно вызвала у Ирины Эдуардовны прилив сил. Она кинулась планировать встречу, думать, как лучше накрыть стол, чем угостить гостя и даже взяла на работе несколько дней за свой счет.
Но в момент, когда Ирина Эдуардовна увидела Германа Василевского, Эме показалось, что дверь перед ним мгновенно захлопнется.
– Ты что, специально выбрала копию своего отца? – не стесняясь, громко говорила мать, стоя на кухне.
– Мама, тише. Успокойся, тебе показалось.
– Ты хочешь такой же судьбы, как у матери? – слегка понизив тон, продолжила Ирина Эдуардовна. – Ты взгляни на него, он вдобавок еще и гол, как сокол. Наверняка, на съемной квартире живет и толком не зарабатывает.
Герман сделал вид, что ничего не слышал. Во время обеда он церемонно нахваливал все блюда, особенно утку с яблоками, восхищался ухоженным домом и, поцеловав на прощанье Ирине Эдуардовне руку, ушел, попросив не провожать. Но с этого момента Герман Василевский начал делать все, чтобы Эма не только стала жить с ним в съемной квартире, но и бросила медицинский. Герман умел мстить и делал это с большим удовольствием.
Новость о том, что дочь теперь учится на журфаке и переезжает к Герману Ирина Эдуардовна встретила истерикой. Она закатывала глаза, падала в обмороки и обещала покончить с собой, если Эма не одумается. Но Эма не отступала. Сказав маме твердое нет, она вдруг почувствовала моральное наслаждение, которое хотелось повторить. Ирина Эдуардовна не медлила с поводами, а Эма хваталась за них одержимо, но за каждой ссорой, как расплата, неизменно приходило чувство вины.
Эма переживала за здоровье мамы, а Ирина Эдуардовна прекратив всякое общение, возводила стену молчания, пробиться сквозь которую не представлялось возможным. Она не брала трубку и не перезванивала. Перед глазами Эмы вставали картинки одна ужаснее другой. Мама одна, в пустой квартире, с приступом или хуже того – сводит счеты с жизнью. Но Ирина Эдуардовна не торопилась с самоубийством. Через Глеба и его родителей Эма узнавала, что у мамы все не так плохо и на время успокаивалась.
После ухода Эмы из дома, мать и дочь не общались три месяца. Эма переживала, но мужественно держала паузу. Ощущения от взрослой жизни, первого секса, нового факультета и относительной самостоятельности кружили голову. Но тогда она еще не предполагала, что новая жизнь будет полна сюрпризов, и не всегда приятных.
Сдав недостающие экзамены, Эме удалось перевестись сразу на третий курс. Радовало все, кроме недостатка времени на книги, а вскоре обнаружилась необходимость работы.
«Не хватает нам на жизнь, Рыжик. Надо что-то с этим делать», – говорил Герман, невзначай оставляя на кухонном столе клочки объявлений о вакансиях.
Не желая чувствовать себя иждивенкой, Эма устроилась уборщицей в пекарню, в пяти остановках от дома. Мыть полы надо было рано утром с пяти до восьми, но зато она успевала на первую пару. По привычке Эма ложилась поздно. Но теперь ночами она писала не книгу – правила статьи Германа, которые тот подсовывал с оговоркой «Просто взгляни».
Эма хронически не высыпалась и однажды задремала на работе, с тряпкой в руках, присев на табурет в углу кухни, прямо у бака с отходами. Хозяйка кафе, недовольная сальными взглядами мужа на юную уборщицу, предложила уволиться, заплатив половину обещанного.
Герман вышел из ванной в длинном махровом халате, с полотенцем на шее. Он любил понежиться во взбитой пене, с бокалом вина и трубкой во рту, воображая себя знаменитым писателем в ожидании вдохновения.
Эма вошла в прихожую и, не сняв верхней одежды, села на потрескавшийся от времени дерматиновый пуфик.
– А ты чего не на работе? – удивился Герман.
Эма достала из кармана скомканные купюры и, положив их на колени, разрыдалась.
– Что случилось? – обеспокоенно спросил Герман, присев перед ней на корточки.
– Меня уволили.
– Как это, уволили? Не имеют права! – возмутился Герман.
– Имеют. У меня нет трудовой, я там была на птичьих правах, будто ты не знаешь.
Герман несколько раз пересчитал деньги.
– Как так? Почему так мало? У тебя же только оклад в два раза больше плюс премии положены.
– Уборщиц премии не касаются.
– Беспредел какой-то, – фыркнул Герман. – А что случилось, почему уволили?
– Потому что я уснула на рабочем месте. А еще вероятно потому, что хозяин кафе пригласил меня в баню, а я отказалась.
– Вот же, козлина, – зло произнес Герман, театрально сдвинув брови. – Ладно. Давай не плачь.
Эма не могла унять слезы.
– Эй, ну ты чего, Рыжик, – обнял ее Герман. – Что-нибудь придумаем.
Он огляделся по сторонам.
– Слушай, где-то я недавно видел объявление… кажется, в нашем районе дворники нужны. Работа только утром, уйма свободного времени до начала учебы.
Эма резко оттолкнула его.
– Ты с ума сошел?
– Тогда может быть санитаркой? У тебя же два года меда?