Мольер
Шрифт:
У Клеанта (брата Эльмиры, второй жены Оргона) благоразумия хоть отбавляй, может быть, даже слишком много. Зятю, который обвиняет его в вольнодумстве на том основании, что тот отказывается разинув рот восторгаться Тартюфом, Клеант отвечает — и это, без сомнения, слова самого Мольера:
«Все вам подобные — а их, к несчастью, много — Поют на этот лад. Вы слепы, и у вас Одно желание: чтоб все лишились глаз, И потому вам страх внушает каждый зрячий, Который думает и чувствует иначе, — Он вольнодумец, враг! Кто дал отпор ханже, Тот виноват у вас в кощунстве, в мятеже».В этих последних строчках есть известная двусмысленность, и нетрудно вообразить, как ухватилась Шайка за такую неосторожность со стороны Мольера — если это и впрямь неосторожность, а не сознательный выпад. Затем Клеант выдвигает главное обвинение против святош:
«И нет поэтому на свете ничего Противнее, чем ложь, притворство, ханжество. Не стыдно ли, когда святоши площадные Бездушные лжецы, продажные витии, В одежды святости кощунственно рядясь, Все, что нам дорого, все втаптывают в грязь; Когда стяжатели в соперничестве яром Торгуют совестью, как мелочным товаром, И, закатив глаза, принявши постный вид, Смекают, кто и чем за то их наградит; Когда они спешат стезею благочестья Туда, где видятся им деньги и поместья; Когда, крича о том, что жить грешно в миру, Они стараются прибиться ко двору; Когда клеветники без совести, без чести, Личиной благостной скрывая жажду мести, Дабы верней сгубить того, кто им не мил, Вопят, что он — бунтарь противу высших сил? И оттого они для нас опасней вдвое, Что приспособили меч веры для разбоя, С молитвою вершат преступные дела, И стало в их руках добро орудьем зла».В наш век нетерпимость религиозная сменилась нетерпимостью политической, но не следует на этом основании думать, что Мольер здесь что-то преувеличивает. Тираду Клеанта можно сопоставить с уже цитированной страничкой из Сен-Симона о тех, с кого был списан Тартюф, и с изображением святош у Лабрюйера («Характеры». О моде): «Вступив в тайный заговор с одними людьми, злоумышлять против других; ценить лишь себя и своих присных… ставить милосердие на службу честолюбию, надеяться, что богатства и почестей достаточно для спасения души, — таковы в наше время мысли и чувства благочестивцев. Благочестивец — это такой человек, который при короле-безбожнике сразу стал бы безбожником».
Влияние, которым пользовались тогда духовные руководители, сегодня кажется невероятным. Самые опасные из них — миряне, источающие ханжескую елейность, ревностные помощники Общества Святых Даров, такие, как Тартюф. Можно привести в пример Демаре де Сен-Сорлена, члена Академии, управляющего герцогини де Ришелье и полновластного хозяина ее богатств, дворца, самой особы этой благочестивой знатной дамы. Он проповедует странную мораль растворения души в боге; у него выходит, что «Господь все творит и все терпит в нас. Если нижняя часть доставляет беспокойство, другая половина того не ведает. Обе части разжижаются и преображаются в Бога. И Бог обитает тогда в треволнениях плоти, кои все тем освящаются».
Как видим, это очень удобно и утешительно. Мишле, разумеется, не упускает случая намекнуть, что Демаре де Сен-Сорлен не ограничивался просвещением знатных дам, но давал возможность попользоваться благами этого учения даже «своим голубкам» (монахиням). Поймем правильно! Мы здесь подходим вплотную к молинистской [179] теории благих намерений, краеугольному камню доктрины Общества Святых Даров и тогдашних иезуитов.
Но это все в скобках; закроем их и вернемся к Тартюфу. Оргон, чтобы крепче его к себе привязать, а отчасти — назло собственному семейству, решил отдать ему в жены свою дочь Мариану, невзирая на то, что уже обещал ее Валеру, в которого та влюблена. Служанка Дорина восстает против этого нелепого замысла. Она учуяла, что Тартюф не испытывает никаких чувств к Мариане, зато «слегка того… влюбился» в Эльмиру, жену своего благодетеля. Наконец Тартюф появляется на сцене собственной персоной и несколькими репликами сам очерчивает свой профиль. Вот он обращается к слуге:
179
молинистская — по имени Луиса Молины (1536–1600), испанского теолога. Его сочинения были теоретическим обоснованием позиции иезуитов.
Декольте Дорины его смущает, и, вытащив платок, он прикрывает ей грудь:
«Прикрой нагую грудь. Сей приоткрыв предмет, ты пролагаешь путь Греховным помыслам и вожделеньям грязным».На что проницательная Дорина замечает:
«Неужто же вы так чувствительны к соблазнам…»Так оно и есть, дальнейшее это покажет; пожалуй, тут единственное уязвимое место в его броне. Дорина заключает союз с Эльмирой, чтобы помешать женитьбе Тартюфа на Мариане. Эльмира соглашается поговорить со святошей, велит его позвать. Беседа принимает неожиданный оборот. Тартюф хватает молодую женщину на руку и кладет свою ей на колени. Эльмира спрашивает:
«При чем же здесь рука?»Он в ответ:
«Хотел пощупать ткань. Она весьма добротна И так нежна, мягка!..»Эльмира осторожно спрашивает о планах брака с Марианой. Но он, пощупав юбку Эльмиры и принявшись за ее косынку, теряет самообладание, распаляется, охваченный желанием, уступая своему тайному пороку, становится безумно неосмотрителен, разражается признанием — подлинным чудом лицемерия:
«Тому, кто возлюбил бессмертные красоты, Должна приятна быть и смертная краса: Ее на радость нам даруют небеса. Иной раз и в других созданиях прелестных Мы видим отблески прообразов небесных, Но ваш прекрасный лик нежнее всех стократ, Волнует сердце он и восхищает взгляд. Едва встречаю вас, как снова я и снова Чту в вашем облике творца всего живого, И к воплощенному подобию его Огнем любви мое пылает естество».Эльмира удивляется, что столь набожный человек может произносить такие речи. Он возражает:
«Как я ни набожен, но все же я — мужчина. И сила ваших чар, поверьте, такова, Что разум уступил законам естества».Чтобы успокоить Эльмиру и развеять ее опасения за свою репутацию честной женщины, негодяй продолжает:
«Нет, я любовь свою От любопытных глаз надежно утаю: Ведь сам я многое теряю при огласке, А потому мне честь доверьте без опаски. Своей избраннице я в дар принесть бы мог Страсть — без худой молвы, услады — без тревог».Он осмеливается обещать Эльмире «преданность, какой не видели доселе во вселенной». Дамис все слышал. Он врывается в комнату, уверенный, что уж теперь-то с Тартюфом покончено. Но у лицемера не одна хитрость в запасе. Он бросается на колени перед Оргоном и притворяется, что готов принять от клеветников мученический венец во искупление своих грехов. Оргон попадается на эту удочку, опускается и сам на колени и, чтобы наказать домашних, виновных в оскорблении «праведника», отписывает ему в дар свое имущество. Тут вмешивается Клеант, взывая к чести Тартюфа, к его христианскому милосердию. Неужто праведник даст обездолить сына, слишком горячо защищавшего счастье отца, спокойствие почтенной и дружной семьи? Тартюфу приходится приоткрыть свою низкую душу: