Чтение онлайн

больше не дружил, не встречался отец с Еремеевым. Так и умер, не повидавшись.

Машину Макаров вызывать не стал. Пошел пешком, снова по набережной. И все думал, думал, следя за

ровным скрипучим ходом хрупких речных льдин. “Зависть, зависть, — думал он, — до чего же ты доводишь

человека! Человек теряет голову из-за тебя; зараженный тобою, он готов топтать другого, душить его, калечить

ему жизнь. Незаметно для себя он сам опускается на ступени первобытного существования, с той лишь

разницей, что сегодня он владеет не суковатой дубиной, а пером; но берется за перо не для того, чтобы

воспевать человека, его красоту и величие, а чтобы клеветать на него, иной раз прячась за чужое, вымышленное

имя, потому что и сам если не понимает, то во всяком случае чувствует подсознательно мерзость своего

поступка и степень своего ничтожества”.

Под набережной, у воды, там же, где и утром, Макаров увидел знакомых мальчишек. Они что-то

рассматривали на песке.

— Ребята! — окликнул он. — Ну-ка живо ко мне!

Двое из них взобрались на камни, подошли.

— Ребята, я вас прошу не врать, сказать правду. Это вы тут взрывы устраиваете? Только, пожалуйста, не

врите.

— А чего нам врать? — сказал один, измазанный фиолетовыми чернилами. — Мы. Берем бутылку,

кладем в нее негашеную известь… потом воды…

— Быстро пробку! — добавил второй, тоже не очень утруждавший себя заботами о чистоте лица и рук.

— И вот: бац!

— Вы разве, дядя, так никогда не делали?

— Вы, наверно, тогда еще химии не знали?

— Я вам вот что скажу, ребята. — Макаров, так же как и ребятишки, сдвинул шляпу на затылок. —

Лучше уж вы рвите свои бутылки, только будьте настоящими людьми. Смелыми, честными, благородными. Это

очень важно. И химию изучайте. Вам много работы предстоит в жизни. Трудной работы. Мы, ваши батьки… и

наши батьки… не все еще сделали. Вы меня понимаете, ребята?

Вокруг Макарова уже собралась вся ватажка. Ребята молчали, внимательно рассматривая человека,

который говорил с ними как со взрослыми. Он им нравился.

— Не понимаете сейчас, поймете позже. — Макаров подал им руку. Мальчишки пожали ее по очереди. —

Будьте здоровы! — попрощался он и двинулся своей дорогой по набережной.

Но едва он отошел на несколько шагов, самый измазанный из ребят окликнул его:

— Дяденька, а вы кто?

— Я?.. — Макаров не находил нужного слова. — Я?.. — повторил он. И вдруг ответ пришел сам собой:

— Я бывший мальчишка, — сказал он совершенно серьезно.

2

Впервые после зимы открыли окна, и апрельский воздух, переливаясь из комнаты в комнату, заполнил

собой квартиру до самых дальних и скрытых ее закоулков. Все оживало под его теплым дыханием. Плавно,

будто крылья больших белых птиц, подымались гардины, качал дырчатыми листьями старый филодендрон в

зеленой кадушке: казалось, он рассказывал о своих старческих недугах его ровестнику-олеандру. На столе

Павла Петровича один за другим справа налево быстро перебрасывались листки календаря; промелькнули май,

июнь, июль; когда начался август, Варя остановила рукой этот бег времени и, возвратив время опять к апрелю,

придавила листки бронзовым ножом для бумаги.

В доме было тихо, потому что Оля ушла гладить платье в кухню, а Павел Петрович брился в ванной.

Шум долетал только с улицы. Это был шум иной, чем в будни, — воскресный. Молчали грузовики, оставшиеся

отдыхать в гаражах, зато кричали мальчишки и девчонки, играя в суетливую игру с беганием и прятанием по

дворам; намывая стекла, из окна в окно громко переговаривались женщины; с утра напившийся сорокалетний

весельчак требовал от воображаемой Саши ответа, помнит ли она их встречи в приморском парке на берегу.

Уличного певца к соревнованию в громкости подзадоривали многочисленные, ближние и дальние, радиолы,

выставленные любителями шума на подоконники и повернутые в сторону улицы. Радиолы тоже кричали про

Саш, забывших прибрежные встречи, про Маш, которым надо бросить сердиться, про девушек, которые лучше

всего почему-то весной, и про трактористов, уходящих в институт и своим уходом сильно снижающих качество

колхозных хороводов.

Варя не слышала этих уличных шумов и криков; не слышать их Варю приучили соседка по общежитию

Ася и ее веселый моряк: они могли петь и бренчать на гитаре, могли танцевать под звуки увертюры к фильму

“Дети капитана Гранта”, а Варя читала у себя за столиком и, несмотря ни на что, понимала прочитанное.

Переехав из общежития к Колосовым и получив тут в полное свое владение отдельную комнату, Варя

даже растерялась, на первых порах чувствовала себя неловко одна за закрытой дверью, — это же была первая

отдельная комната в ее двадцатишестилетней жизни. Но стоило пройти нескольким дням, как Варя поняла,

ощутила все преимущества такой жизни, когда ты можешь оставаться один на один с самим собой, когда никто

не прервет твою мысль, никто тебе не помешает думать, читать, мечтать. Она испытывала чувство глубокой

благодарности к этим милым ей людям — к Оле и Павлу Петровичу. Нет, она в них не ошиблась, сблизившись с

ними еще тогда, в первые дни своей жизни в городе, шесть лет назад. Варю заботило только одно: она считала,