Чтение онлайн

спокойно перелистывал технический журнал Павла Петровича.

— Ну, еще раз здравствуйте! — сказала Оля и подала руку. — Интересно, как вы меня нашли, кто вам дал

адрес?

— Да в.вашей сумке…

— В какой сумке? — Оля разыгрывала удивление.

— Вы что же, ничего не знаете? — удивился и Журавлев. — Сумку-то вы теряли или нет?

— Сумку? Ах, да, сумку! Потеряла, потеряла, но совершенно не помню, где. Может быть, в трамвае или в

книжном магазине. У меня есть такая привычка, когда я роюсь в книжном магазине, положить ее на прилавок и

забыть.

— Да нет же! — сказал Журавлев, развертывая свой пакет. — Вот она! Вы ее у нас на мартене забыли.

Вы уж извините, пришлось открыть — адрес искал… Нашел на конверте.

Он подал сумку Оле, она поблагодарила, сказала, что очень, очень о ней беспокоилась, потому что в

сумке тетрадки с выписками из редких книг, и отложила ее в сторону.

Оля обратила внимание на то, как одет Журавлев. Он был одет в серый спортивный, хорошо сшитый

костюм. Костюм был новый, но Журавлев не выглядел в нем тем манекеном из магазинных витрин, на который

часто бывают похожи молодые люди в первые дни после приобретения обновки. Журавлев держался свободно,

одежда его не сковывала. Заметила Оля и то, что на Журавлева обстановка кабинета Павла Петровича как будто

бы не произвела никакого впечатления. Обычно Олины знакомые, впервые попадая в этот кабинет,

восхищались, удивлялись, ахали и охали, потому что в кабинете Павла Петровича было много всяческих

интересных вещей: старинные часы — одни в углу, в дубовом футляре, другие на столе, бронзовые, с

фарфоровым расписным циферблатом; возле книжного шкафа, в пирамидке, стояли охотничьи ружья, одно тут

было арабское, со стволом из дамасской стали и ложем, отделанным серебром и перламутром. Были на полках и

на столе действующие модели различных машин, цветы из тончайшей стали и множество иных предметов,

собранных Павлом Петровичем еще до войны.

Журавлев не глядел на эти редкости, и Оля была этому рада, потому что ей хотелось, чтобы его внимание

занимала только она.

— Я прочитал у вас на дверях: “Павел Петрович Колосов”, — сказал Журавлев. — Не наш ли бывший

главный металлург ваш отец?

— Совершенно верно, он теперь работает в институте металлов.

— Значит, и вы в нашем деле понимаете?

— А как же! — Оля стала рассказывать о том, что она знает из металлургии: как берут пробы, какие

вещества добавляют в расплавленный металл, чтобы сталь получилась той или иной марки, помянула и

запомнившиеся ей флокены, из-за которых сталь становится ломкой.

Журавлев слушал ее со снисходительной улыбкой, с какой истинные мастера выслушивают замечания

дилетантов.

— Ну, а у вас какая специальность? Или вы еще учитесь? — спросил он.

— Так вот — тоже металлург. — Оля решила его разыграть.

— Ну, нет! — Он засмеялся. — Вы думаете, разных словечек от папы набрались да кое-что в цеху

повидали, и уже этим меня можно обмануть? Вы, наверно, по искусству что-нибудь или по литературе.

— По истории, — сказала Оля серьезно. — Я в аспирантуре.

— Ученой, значит, будете?

Оле показалось, что в тоне, каким Журавлев сказал эти слова, прозвучало сожаление. “О чем же он

сожалеет? — подумала она. — Может быть, о том, что, став ученой, она вознесется в такую далекую высь, в

которой с площадки мартена ее и видно не будет”.

— Это еще неизвестно, — быстро ответила она. — По истории работать, конечно, буду. Например,

преподавать в вузе. А ученой?.. Это не так просто. Далеко не все, кто защитит диссертацию, становятся

учеными.

Оля все время боялась, что Журавлев встанет, попрощается и уйдет. Он принес сумку, сделал свое дело, и

у него нет больше причин терять с нею время. Поэтому она, не переставая, что-то рассказывала, о чем-то

говорила, задавала ему вопросы, заставляя говорить его, слушала с подчеркнутым вниманием. При этом она

думала, что поступает, наверно, очень неправильно и плохо, что не так надо себя вести, не этому ее учит

вековая женская премудрость, надо же делать вид, что тебе — ха-ха! — безразлично, есть тут какой-то

Журавлев или его вовсе и на свете-то не существует, надо быть равнодушной, снисходительной и ни в коем

случае не быть заинтересованной. Все это Оля знала и понимала, с другими она именно так себя и вела, как

учит премудрость. Но тут что-то испортилось в вековых правилах. Она не могла им следовать, не получалось

так, все заслонял страх: вдруг уйдет. А так хотелось, чтобы не уходил, чтобы сидел тут, курил папиросы,

смотрел на нее серыми внимательными глазами и отбрасывал со лба длинную прядь волос, наверно мягкую,

шелковистую, она так легко падает и шевелится от ветра, проникающего в комнату через окно.

— Знаете что, — сказал вдруг Журавлев, — как планируется у вас сегодня время?

Оля изо всех сил старалась сказать, что сегодня она очень занята, но кто-то другой, совсем не она,

ответил за нее. Оля даже не успела опомниться, как это случилось, ее язык уже произнес:

— Совершенно никак. Я над этим еще и не думала.

— Может быть, если вы согласны и у вас есть свободный час, мы выйдем на улицу? Погода, знаете,