Молодость
Шрифт:
По мнению Насти, такой маневр подготовки к эвакуации должен был сбить с толку вражеских соглядатаев и направить их на ложный след.
Настя проехала около первых дубов, совершенно не подозревая, что за ней следит приемный отец. Подстегнула лошадь, затерялась в сумрачной прохладе лесных поворотов. На спуске к овражку, в густом березняке, натянув вожжи, остановилась у колодца. Отвязала повод, продернутый через кольцо дуги, и лошадь тотчас сунула жадную морду в студеную воду, вытекавшую из низенького сруба на дощатый полок зазеленевшего от времени корыта.
Припав к ледяной струе, Настя тоже пила, чувствуя, как все существо ее наливается новой силой, вытесняя усталость, как затуманенная на солнечном припеке голова становилась чище, мысли стройнее. Хороша вода в этом колодке! Недаром его зовут Мягким. В жаркую пору ничего нет вкуснее и целительнее вот этой воды. Сенокос ли, жнитво ли — крестьяне приезжают в Мягкий, поят животных, наполняют деревянные жбаны и глиняные кувшины и тихонько везут на свои поля студеные дары родника.
Над головой, в березовых ветках, пели, посвистывали, цокотали птицы. Хлопотливые пчелы ползали по водосточному желобу, работая хоботками.
«А Степан, может быть, сейчас в походе, — думала Настя. — Вот бы ему испить…»
Давно не удавалось ей посидеть одной, размотать спутанную пряжу невеселых дум. Поэтому не спешила уезжать, вымыла руки, лицо. Медленно продергивала в кольцо дуги повод, подвязывала чересседельник. Она не боялась внезапного налета белых, не дрожала по ночам, как другие, но разлука со Степаном придавила ее сердце… Знала: не жить без него!
Соглашаясь на отъезд Николки в армию, Настя тешила себя надеждой, что мальчуган скоро вернется и расскажет о Степане… И вот нет обоих, и писем нет. Ильинишна с Тимофеем всю вину сваливали на невестку. Шуточное ли дело: мужа спровадила и ребенка!
Настя вздохнула. Тронула рукой вожжи, собираясь ехать. Вдруг позади зашумела трава, потревоженная ногой человека. Кто-то быстро подошел и схватил Настю за руку.
— Молчи… твои козыри биты! — весь дрожа, прошипел Ефим. — Брось вожжи… идем! Давно поджидаю… Завтра вашим коммунарам висеть, как грушам, на сучьях!
Настя хотела рвануться, закричать… Здесь неподалеку женщины сгребали на лугу сено, и дядя Кондрат собирался ехать следом. Позвать бы на помощь. Но силы оставили Настю. Она только сказала:
— Ты пришел… убить?
— Да! Если не пойдешь со мной…
— Не пойду, — почти спокойно промолвила Настя.
Она увидела близко-близко вороненое дуло пистолета. Щелкнул взведенный курок… Однако у ручья с треском раздвинулись кусты розовой жимолости, донесся свирепый голос:
— Не смей, бандит! Не трожь… поплатишься головой!
Ефим кинулся за деревья, стрельнул по человеку в военном. Он убегал в заросли, точно матерый волк, спугнутый от близкой добычи.
Федор Огрехов усадил Настю на телегу и погнал лошадь в противоположную сторону.
— Доченька! Извел бы тебя этот поножовщик… А мне верь — кровью искуплю свою вину!
И низко опустив рыжую, нечесаную много дней бороду, Огрехов зарыдал как ребенок.
Глава сорок третья
Пока приемный отец рассказывал о собственных злоключениях, Настя слушала молча, бледная и усталая. Ее колотила лихорадка.
Но едва он упомянул о Степане, которого встретил в штабе полка, живые краски набежали отсветом утренней зари на исхудалые щеки Насти, зажглись радостным огнем в широко открытых серых глазах.
— Ах, папаша, — прошептала она, схватив его руку, — спасибо тебе…
— В комиссарах ходит — большой человек, — и Огрехов покосился на Гагаринскую рощу, где исчез Ефим. — Правильную линию держит Степан, не к другим прочим сравнять… Отбился прошлый год я от парня, откололся — вот и места не нахожу. И тебя учил бритяковскому щенку потрафлять… помнишь? Благодаря бога, не послушала старого дурака!
Они сидели на телеге, остановившейся между деревьями. Лошадь, пользуясь прохладой и укрытием от оводов, жевала кусты дубняка. Огрехов снова заговорил о детях. И когда узнал, что Матрена взяла их с собой в коммуну, ниже опустил рыжую бороду, согнул плечи.
«Живы… все живы… и Матрена! Да что же это? За зло добром, выходит, отплатила… под свой кров сиротинок моих…».
Огрехов слез с телеги и отвесил в сторону коммуны земной поклон. Затем челюсти его плотно сомкнулись, взгляд стал суровым и решительным.
— Прощай, дочка… не поминай лихом, — сказал он выпрямляясь.
— Куда ты? — спросила Настя, с опасением глядя на приемного отца.
— Мне пора… срок пришел, дочка, кое с кем поквитаться! — он сунул руку в карман, вынул мешочек с накопленными кусками сахару. — Вот… гостинец от отца…
Всем гостинец — и Матрениным, и тем, слышь, что у тебя… Кого родила-то?
Настя невольно улыбнулась. Давно уже не улыбалась она при упоминании о маленькой Маше.
— У меня папаша, четверо…
— … Ахти, господи… Четверых родила?
— Нет, родила одну девочку. А троих мы со Степаном усыновили — детей покойного комиссара Быстрова.
— Быстрова? Которого Ефимка погубил?
— Да.
Огрехов помолчал, словно не решаясь одобрить этот поступок или возразить что-то. Развел руками.
— Ты, Настя, удели им сахарку-то! Всем удели… Вроде как от порядочного человека гостинец.
Он взял шинель под мышку и зашагал прямо на те кусты, где недавно скрылся Ефим. Здесь, в высокой траве, были видны следы беглеца, углублявшиеся в лесную чащу. Огрехов прибавил ходу. Следы неожиданно свернули к северной опушке, на заросший полынью и подорожником неезженный рубеж.
«Видать, далеко собрался бандит, ежели сюда потянул, — соображал Огрехов. — Не иначе, в Коптянскую дубраву… там вековечно разбойники ютились — за болотами, в медвежьем глушняке».