Молодость
Шрифт:
— Приваливай!
Вскинув на ремень винтовки, Бачурин и Касьянов, осторожно подняли раненого. Николка дождался, пока они выберутся к твердому грунту, взвалил на плечи пулемет и оставил лодку.
Севернее Орла, вероятно, на Московской дороге, вспыхнула жаркая перестрелка. Страшным, многоголосым стоном долетело протяжное «ура-а»…
Друзья прислушались к этим звукам и зашагали прямо на них.
Глава двадцать шестая
У крайней деревенской избы остановился всадник на сером в яблоках коне. Ветер развевал его черную бурку. Подняв голову так, что кубанская папаха с красным верхом чуть не слетела на землю, он крикнул:
— Глядишь, чи що?
— Гляжу, товарищ командир, — откликнулся с крыши наблюдатель с биноклем в руках.
— Наша пехота отходит?
— Так точно: белые напирают…
— Як покажутся куркули на чистой степуре, зараз давай сигнал! Чуешь?
— Так точно, товарищ командир.
В небе, загроможденном тучами, послышался рокот мотора. Самолет-разведчик низко парил над деревней, высматривая расположение советских войск.
Командир спрыгнул с седла и завел коня в заросли ветвистых ракит. Окинув быстрым взглядом опустевшую улицу, сады и огороды, он удовлетворенно погладил свои темные украинские усы. Кавалерия отлично замаскировалась, используя сараи, навесы, риги, крытые дворы.
Вдруг командир нахмурился: на дороге заурчал другой мотор, автомобильный. Легковая машина неслась по рытвинам и лужам. Самолет еще больше снизился и кинул бомбу. Грянул взрыв.
— Тю, щоб ты сказывся! — погрозил командир плетью шоферу. — Коней пугать, чертово корыто! Геть!
Но шофер оказался смелым парнем. Он вылез из машины, достал винтовку и начал с колена стрелять по самолету. После третьего выстрела биплан, делавший крутой вираж для очередной атаки, качнулся в воздухе и, завалившись на левое крыло, стал падать. Лишь у самой земли летчику удалось выровнять машину, и эта большая подбитая птица скрылась в разорванных облаках.
— Гарный хлопец! — от души похвалил усач, забыв недавнюю досаду, и присмотрелся. — А не бачил ли я того вояку раньше? То ж Найденов!
— Товарищ Безбородко! — обрадовался Найденов, узнав в свою очередь старого знакомого.
Разговорились.
— Начальство возишь? — спросил Безбородко, угощая шофера папиросой.
— Отвез товарища Орджоникидзе во вторую латышскую бригаду. Вот огонь человек! Взял винтовку и пошел с пехотой в наступление на Кромы, — с восхищением рассказывал Найденов.
— У настоящего человика нема страху перед смертью, а е страх перед позором. Як вин оценивае боевой почин Ударной группы?
— Беспокоится о правом фланге… «Дрозды» напирают со стороны Дмитровска!
Безбородко гневно хлестнул плетью по сапогу.
— А що ж червоным казакам нема дила? Ховают нас по за фронтом туды-сюды, як жадный куркуль гроши!
После кулацкого восстания на Орловщине Безбородко уехал драться с деникинцами. Был ранен, вырываясь из кольца белых возле станции Кшень. Из госпиталя попал в бригаду червонного казачества на Западный фронт. С ней и приехал сюда, в кромские степи.
Безбородко хорошо понимал задачу Ударной группы, направленной против главной силы врага — кутеповского корпуса. Но пока передовые части ее — латышская дивизия и отдельная стрелковая бригада — занимали исходное положение, корниловцы нанесли урон 13-й армии на подступах к Орлу, а дроздовцы отбросили левый фланг 14-й армии. Города Кромы и Дмитровск были заняты противником.
Ранее намеченный 50-километровый марш Ударной группы затормозился. Незнакомые с обстановкой, латыши и стрелки отдельной бригады двигались медленно и осторожно, теряя ценное преимущество внезапности удара. Конница же совсем бездействовала. Ее перекидывали то вправо, то влево для обеспечения все более растягивающихся, оголенных флангов.
Безбородко волновался. С утра 13 октября он следил за действиями пехоты, ожидая удобного момента, чтобы повести свой полк в лихую рубку. Два полка первой бригады выбили дроздовцев из деревни Жихарево. Левее части второй бригады захватили Опальково. Отдельная стрелковая бригада, тесня корниловские цепи, вышла в район Агеевка — Кромы. Это было только начало боевого успеха.
Безбородко мучила зависть и обида, что он стоит здесь без толку, в то время, как латышский кавалерийский полк, прикрывая левый фланг Ударной группы, гнал батальон корниловцев в орловском направлении.
— Ховают нас, як бис грешную душу, — продолжал Безбородко, жалуясь шоферу на вынужденное безделье. — Скучают мои хлопцы, и кони затомились.
— Не горюйте, дела хватит на всех. — Найденов затянулся в последний раз, бросил окурок и, следя за расходившимися кругами на воде, принялся шарить по карманам. — Ведь я искал вас, товарищ Безбородко. Степана Тимофеича помните?
— Жердева? — взволнованно спросил Безбородко, услышав имя человека, спасшего его от гибели в августовские дни. — Где он? Жив мой друже?
— Был жив. Патроны искал, торопился — под Орлом идут тяжелые бои. Начальник штаба пятьдесят пятой дивизии Лауриц сбежал к белым, и оборона затрещала… В общем предательство. Боюсь я за Степана Тимофеевича! Воюет он хорошо, а то и дело попадает в беду. Недавно был приговорен к расстрелу…
— За яки проступки?
— Троцкий распорядился.
— Га! Троцкий! — с негодованием повторил казак, снова огрев себя по голенищу плетью. — Того самого Троцкого за поганое дило товарищ Ленин назвал Иудой! Чуешь?
И узнав о том, что расстрел был отменен, Безбородко удовлетворенно погладил рукой длинные усы. Найденов отыскал, наконец, записку Степана,
— Вот она, чуть не потерял. Ну, до свиданья, товарищ командир, мне надо торопиться!
— Бувай здоров!
Безбородко развернул записку. Темное, обветренное лицо его нахмурилось. Долго стоял казак, сгорбившись и опустив голову.
— Ой, горько… Дюже горько, хлопцы! — шептал он, как бы оправдываясь перед кем-то, и вытирал глаза.
Тем временем наблюдатель в бинокль осматривал местность. Впереди расстилалось картофельное поле. Несколько правее и дальше, скрытая перелеском, была деревня, где шел бой.