Чтение онлайн

– Кладите все здесь. Вам нужно умыться! Вы, наверно, проголодались до смерти? – хлопотала Симона. – Есть вино… откроем бутылочку, чтобы отметить… Франсуаза, смотри, кто пришел!

«Так вот это кто! – вспомнил Христиан. – Та самая Франсуаза, которая терпеть не могла немцев». Он пристально посмотрел на нее, когда она отошла от окна, чтобы поздороваться с Брандтом.

– Очень рада вас видеть, – сказала Франсуаза.

Сейчас она выглядела даже красивее, чем ее помнил Христиан, – высокая, стройная, с каштановыми волосами, тонким изящным носом и упрямым ртом. Она с улыбкой протянула Христиану руку.

– Добро пожаловать, унтер-офицер Дистль, – сказала Франсуаза, тепло пожимая Христиану руку.

– Так вы меня еще помните? – удивился Христиан.

– Конечно! – ответила Франсуаза, пристально глядя ему в глаза. – Я все время о вас думала!

«Что кроется в глубине этих зеленых глаз? – подумал Христиан. – Чему она улыбается, на что намекает, уверяя, будто все время думала обо мне?»

– Франсуаза переехала ко мне месяц назад, дорогой, – сказала Симона Брандту с милой гримаской. – Ее квартиру реквизировала ваша армия.

Брандт засмеялся и поцеловал ее. Симона не торопилась высвободиться из его объятий. Христиан заметил, что она сильно постарела. Выглядела она по-прежнему хрупкой и изящной, но у глаз появились морщинки, кожа лица казалась высохшей и безжизненной.

– Долго собираетесь пробыть здесь? – поинтересовалась Франсуаза.

– Сейчас пока трудно сказать… – начал было Христиан после минутного колебания, но его слова пресек хохот Брандта, хохот почти истерический, хохот человека, которому все кажется странным после пережитых опасностей.

– Христиан, брось эти проклятые условности! Ты же знаешь, мы будем дожидаться здесь конца войны!

Симона разрыдалась, и Брандт принялся утешать ее, усадив на кушетку. Христиан подметил холодный удивленный взгляд, который бросила на них Франсуаза. Потом она вежливо отвернулась и снова отошла к окну.

– Ну идите же! – всхлипывала Симона. – Просто глупо. Сама не знаю, почему плачу. Совсем как моя мама: она плакала от счастья, плакала, когда грустно, плакала, радуясь солнечной погоде, плакала, когда лил дождь. Идите, приведите себя в порядок с дороги, а когда вернетесь, я уже стану умницей и накормлю вас отличным ужином. Да хватит вам смотреть на мои заплаканные глаза! Идите.

Брандт глупо ухмылялся, словно блудный сын, возвратившийся домой, и это так не шло к его худощавому интеллигентному лицу, в которое въелась пыль всех дорог от самой Нормандии.

– Пошли, Христиан, – сказал Брандт. – Смоем хоть немного с себя грязь.

Они пошли в ванную. Франсуаза, как заметил Христиан, даже на них не взглянула.

В ванной под шум воды (холодной из-за нехватки топлива), пока Христиан старался причесать мокрые черные волосы чьей-то расческой, Брандт разоткровенничался.

– В этой женщине есть что-то особенное, нечто такое, чего я никогда не встречал у других. Все мне в ней нравится. Странно, к другим женщинам я всегда был придирчив. Та слишком худа, та глуповата, та тщеславна… Две-три недели, больше я не мог сними выдержать. Но Симона – другое дело… Я понимаю, что она немного сентиментальна, знаю, что стареет, вижу морщинки, но люблю все это. Она не блещет умом, но и это не беда, она плаксива, но и это мне нравится. Единственная ценность, которую я приобрел за время войны, – это она, – закончил он очень серьезно.

Затем, словно устыдившись излишней откровенности, Брандт открыл кран на всю мощь и стал энергично смывать мыло с лица и шеи. Он разделся по пояс, и Христиан с насмешливой жалостью смотрел на торчащие, словно у подростка, кости и слабые, худые руки приятеля. «Тоже мне любовник, – подумал Христиан. – Солдат называется! И как он умудрился остаться живым за четыре года войны?»

Брандт выпрямился и стал вытирать лицо.

– Христиан, – серьезно спросил он, не отрывая мохнатого полотенца от лица, – значит, ты остаешься со мной?

– Прежде всего, – начал Христиан, стараясь говорить потише, – как насчет этой подруги Симоны?

– Франсуазы? – Брандт махнул рукой. – Не беспокойся. Места хватит. Ты можешь спать на кушетке… Или же, – усмехнулся он, – найдешь с ней общий язык, и тогда не придется спать на кушетке…

– Я не о том, что не хватит места…

Брандт протянул руку к крану, собираясь закрыть его, но Христиан резко схватил его за руку.

– Пусть течет.

– В чем дело? – спросил озадаченный Брандт.

– Она, эта подруга, не любит немцев, – пояснил Христиан. – И может натворить беды.

– Ерунда, – прервал его Брандт и резким движением закрыл кран. – Я знаю ее. Ты ей понравишься. Так что ж, обещаешь остаться?

– Ладно, останусь, – неторопливо ответил Христиан и заметил, что у Брандта тотчас же заблестели глаза, а рука, которую он положил на голое плечо Христиана, слегка дрожала.

– Мы в безопасности, Христиан, – прошептал Брандт. – Наконец-то мы в безопасности…

Он отвернулся, торопливо надел рубашку и вышел. Христиан медленно оделся, тщательно застегнул все пуговицы и посмотрелся в зеркало. С осунувшегося, изможденного лица на него глядели усталые глаза, тут и там залегли глубокие морщины – следы пережитых ужасов и отчаяния. Он еще ближе наклонился к зеркалу, чтобы рассмотреть волосы. На висках белела седина, да и выше волосы тоже начинали серебриться. «Господи! – подумал он. – А я и не замечал! Ведь старею, старею…» Подавив ненавистное чувство жалости к себе, которому он на миг поддался, Христиан вышел и твердым шагом направился в гостиную.

Лампа под розовым абажуром бросала ровный мягкий свет на уютную обстановку гостиной, на мягкую кушетку, где, полулежа на подушках, устроилась Франсуаза.

Брандт и Симона ушли спать. Из гостиной они выходили по-домашнему, рука в руке. Путано рассказав о злоключениях последних дней, Брандт сразу же после ужина едва не заснул за столом, и Симона нежно подняла его за руки со стула и увела с собой. Христиану и Франсуазе, которые оставались вдвоем в розовом полумраке гостиной, она на прощание улыбнулась почти материнской улыбкой.