Молоко волчицы
Шрифт:
И лучший охотник мира бессилен перед королевской дичью русских лесов - глухарем: не подойти и на триста шагов, длина пяти охотничьих выстрелов. Но когда эта птица поет перед зарей любовную песнь, плотно закрывая глаза и уши, можно стрелять рядом из пушки - не услышит, так увлечен пеньем. Потому и говорят до сих пор охотники об убитом глухаре не иначе: добыт под песню. А иначе этого многоцветного полупудового петуха и не добудешь.
Не бывать вам, ребятушки, на тихом Дону,
Не видать вам, уряднички, своих жен-детей,
Не слыхать вам, казачушки, звона колокольного.
Черные овчарки залаяли со спины волков, хватая их за ноги. Возница хлестнул коней. Лунь растерялся, уронил очки, гранату уже не добросить, и с камнями опоздали. Только Саван Гарцев выстрелил.
На дорогу выбежала нелепая старушечья фигура с поднятыми руками. Прасковья Харитоновна. Все дни она неотступно следовала за отрядом, собаки к ней привыкли, ночевала она, как зимняя птица, в снегу.
Кинулась к Михею, открывшему пальбу.
Бойцы уже рассыпались и оцепили скалу. Волки не сопротивлялись, упустив момент. Вяло подняли руки, сожалея лишь об одном - что песня до конца допета. Вот если бы ее начать сначала!
Собак от них отогнали. Лунь пристально смотрел на мать Есауловых. Его первого спросили, есть ли еще люди и оружие. Он ответил:
– Я на прямом проводе!
– Сошел с ума.
Саван Гарцев не промахнулся. Васнецов лежал на синем снегу, глядел в безжизненное небо, дергался, пытался говорить, но захлебывался черной кровью. Когда таяли последние лучи жизни в тускнеющих зрачках, ему с усилием удалось прохрипеть склонившемуся Быкову:
– Сапоги возьми, брат...
– И вытянулся, как на параде.
– Кто стрелял?
– спросил начальник ЧК.
– Я, - вышел Гарцев.
– За отца. Атамана.
Быков выстрелил ему в сердце.
Ожесточение Михея, рванувшегося к Спиридону, передалось и Спиридону. Он прыгнул ему навстречу - зубами перервать глотку. Уже не могли остановиться. Уберегла их старинная песня. А тут Быков, сбив Спиридона, вцепился в Михея:
– Не трожь, эта птица важная, их судит Москва, убери кольт.
Прасковья Харитоновна стояла на коленях в снегу.
– Ну, чего молчишь, гадюка белогвардейская?
– спросил Михей, успокаиваясь.
– Мы с тобой отговорили, - Спиридон дает связать себе руки - вяжет Сучков.
– Что я тебе говорил, помнишь? Кто прав оказался?
– Прав тот, у кого сила.
– Брешешь. Сила у того, кто прав.
Быков смотрел на Спиридона. Так вот он каков, последний белый офицер. По лицу Спиридона текли слезы. Рухнуло, в его представлении, главное род, семья и, стало быть, отечество.
– Имеешь что сказать сразу?
– спросил Быков.
– Скажу, - утерся он связанными руками.
– Мало мы вас вешали с атаманом Шкуро. Да и Шкуро напрасно не хлопнули, а была думка. Жалею, что не погиб я от германской пули.
Михей не удержался и пнул брата ногой.
– Требую обращения!
– крикнул Спиридон.
– Я полковник!
– Скажи, полковник, - спросил Быков, - если бы ты остался жив, воевал бы опять против Советской власти?
– Да, воевал бы!
– Ну и контра! Тогда почему ты на службе спас от суда Дениса Коршака, он нам рассказывал?
– допрашивал Быков.
– Потому что станичник, родня, хоть и дальняя, а свой своему поневоле друг.
– Поехали!
– сказал Быков.
Прасковья Харитоновна хотела обнять Спиридона, но Михей не допустил, чтобы не сорваться самому: не зарыдать, не закричать, не забиться при людях от жалости к измученному, чуть живому брату.
Пленных привязали к фуре. На ней лежал один Васнецов, а Сучков правил. Лицо мертвого вздрагивало на ухабах, в полуоткрытом рту хлюпала кровь. Труп Савана Гарцева остался в лесу. Чернолицая Горепекина спотыкалась за поездом мужа. Закатилось ее солнце ясное. Через месяц она родит дочь, Крастерру. Тогда же разрешится и Фоля Есаулова - сыном Сашкой.
Так, песней, в станице кончилась гражданская война.
Ты скачи во станицу, конь вороной,
Передай жене, отцу-матери,
Что женился я на другой жене
И другую себе выбрал матушку:
Заручила меня пуля горская,
Женила меня шашка острая,
Приняла в зятья мать сыра-земля...
Часть III
У КАЗАКА ДОМИК - ЧЕРНА БУРОЧКА
Полно вам, снежочки, на талой земле лежать,
Полно вам, шзиченьки, соре горевать
Оставим тоску-печаль во темных во лесах,
Будем привыкать к чужой дальней стороне.
Перины-подушечки пора нам забывать,
С девками-молодками теперь уж не гулять.
У казака домик - черна бурочка,
А жена его да все винтовочка.
Вспомню про жену да на винтовку погляжу,
Чтоб она была чисто смазанная,
Мелким порошочком все заряженная,
Старшему уряднику показанная.
Никого в поход нам с собой не брать:
У казака конь - что родимый брат,
На земле ковры нам - травы пестрые,
В серебре сестрицы - шашки острые.
Казачье житье, право, лучше всего:
Ходя наедимся, сидя выспимся,
Есть у нас, ребята, крупа и мука,
С крупы кашицы наварим, с муки хлеба напечем,
Скинемся по денежке - пошлем за винцом.
Выпьем мы по рюмочке - позавтракаем.
Выпьем по другой - разговор заведем,
Выпьем мы по третьей - с горя песню запоем,
Мы поем-поем, про казачье житье...
СКИРД ПРОРОКА
Перед германской войной Анисим Лунь редко слезал с лесов желтокаменной лечебницы и выбил имя свое на фризе.