Чтение онлайн

Она и со мной обошлась неласково. Не в ту зиму, а раньше, когда я был купцом, до того, как моими клиентами стали мертвые мидденхеймцы. Смерть жестока, но ей не тягаться с жизнью. Беспощадная, непрощающая, как суровая пора Мондштилле в самый разгар своих бесчинств.

Но я видел людей, которые сражались против Судьбы. Ганс, достойнейший воин Ганс и его доблестный отряд; девчушка-служанка Ления; уличный вор Круца. Морр да узрит их деяния. И Ульрик тоже. И Сигмар. И Шаллайя. Да все они пусть смотрят. Все эти жалкие божки, взлетевшие на вершины своего невидимого мира и заявляющие, что присмотрят за нами. На самом деле они просто рассматривают нас.

Смотрят на нас, на нашу боль, на наши лишения, на наши смерти. Как толпа в „Западне“ в Вест-Веге, они радостными криками подгоняют нас к нашему мучительному концу.

С меня хватит богов и невидимого мира. С меня хватит этой жизни и всех прочих.

Я — человек смерти. Я стою на краю, у пресечения всего, я наблюдаю, как боги. И как демоны.

Они все смотрят на нас. Боги и демоны в равной мере. Они все смотрят».

Из дневника Дитера Броссмана, жреца Морра.

Зима снарядила город на войну. Мороз заковал в лед весь город, сосульки наконечниками пик свешивались с каждого карниза и навеса. Снег, как плотный подлатник, накрыл крыши домов, и сверху лег панцирь сверкающей наледи.

Война была на пороге. Далеко на западе вдоль границ благородные бретонские воины в нетерпении ожидали весны, когда погода позволит атаковать земли Империи и отомстить за смерть всенародной любимицы, графини Софии Альтдорфской. Что и говорить, повод был замечательный. И хотя дипломаты все еще обменивались нотами и грамотами, заверениями и посулами, никто не сомневался, что весной обе державы окажутся втянутыми в конфликт. Не менее захватывающей была новость о том, что в обледеневшем Драквальде поднимают головы и топоры стаи богопротивных чудовищ. Их толпы уже отравляли воздух своим зловонным дыханием, разоряли поселения и нападали на городские посады. Никогда прежде эти твари не вылезали из Драквальда посреди Мондштилле. Похоже, что-то огромное и темное, пропахшее злом, выгнало их из лесных лощин.

Закованный в доспехи, подготовленный к войне, но нервный и суетный, Мидденхейм скрючился на болезненно холодной вершине Фаушлага и ждал, когда начнутся его страдания.

Только немногие в городе знали, что ждать нет нужды. Настоящая война уже пришла, и пришла изнутри города.

Капитан стражи Штутт отогревал свои онемевшие пальцы над малюсенькой жаровней в караулке на Бурген Бане, когда услышал далекий истошный вопль, вырвавшийся из глубин вымороженного Осстора. Ночь уже перевалила за середину.

— О, великий Сигмар, за что? Не сейчас! — прошипел он сквозь зубы. Пфальц, Блегель и Фич, его сослуживцы, делившие со Штуттом тяготы поздней вахты, без особой радости оглянулись на старшего.

— Пфальц, пойдем со мной. Вы двое остаетесь здесь, — бросил Штутт. Блегель и Фич выглядели так, словно капитан столкнул с их плеч сам Фаушлаг. Да он и сам с удовольствием бы остался в тепле, но…

Штутт натянул перчатки, напялил кожаную шапку на свою плешь, взял алебарду и фонарь. Он подумывал надеть и каску, но сама идея о том, что холодный металл прижмется к его лицу, была непереносима. — Идем, Пфальц. Что ты там застрял?

Пфальц надел рукавицы и подхватил копье.

— Иду, капитан.

— Мы ненадолго, — сказал Штутт счастливчикам Блегелю и Фичу.

Словно им было до этого дело.

Он открыл дверь. Жестокий мороз Мондштилле врезался в него как рухнувшая решетка на воротах. Он вдохнул холодный воздух и чуть не оледенел. Пфальц стонал и сетовал на судьбу сзади него.

Ночной воздух был кристально чист. Штутт плотно закрыл дверь караулки, и двое стражников поплелись в зимнюю тьму.

Капитан на мгновение остановился и прислушался, отчаянно надеясь на то, что, какая бы неприятность ни произошла, все уже закончилось, и все задействованные в очередной городской трагедии лица вымерзли в полном составе. А еще бы лучше было, если бы этот жуткий крик ему просто почудился.

Нет, не почудился. Крики раздались снова. И теперь в них явственно различался страх.

— Пойдем, посмотрим, что там творится! — сказал Штутт Пфальцу, и они поспешили по обледеневшим булыжникам и жестким заплатам слежавшегося снега на мостовой. Они шли на звук до следующего поворота, где вниз между стенами заснеженных домов уходили ступени. У этого места они перестали слышать дрожавшие звуки. Но пауза была невелика.

— Наверх? — спросил Пфальц, тыкая своей пикой направо и вытирая нос рукой в перчатке.

Штутт мотнул головой.

— Нет… вниз… к Училищу.

Они осторожно спустились по ступеням, покрытым слоем наледи. Самой поганой смертью было бы сломать себе шею на оствегской лестнице среди ночи.

Впереди в просвете между крышами домов появился величественный серый купол Императорского Музыкального Училища. Покрытый снегом, он отражал лунный свет, и от этого сам казался полумесяцем. Крик раздался снова, на этот раз из переулка слева от лестницы. Над аркой, ведущей в переулок, угрожающе свешивались иглы льда.

— Это у Волчьей Норы, — сказал Штутт. Волчьей Норой называли небольшое городское святилище Ульрика. По переулку стражники выскочили на маленькую площадь на пересечении пяти улиц. Посреди этой площади и находилась Волчья Нора. Святилище выглядело как большая чаша из черного камня, наподобие фонтана, в центре поднималась плита, на которой была высечена голова волка. Торговцы и местные жители, отправляясь по своим повседневным делам, оставляли перед Волчьей Норой зажженные свечи, бросали в нее монетки или клали на край цветы и травы.

Сегодня, в самый студеный час ночи, кто-то оставил Ульрику иное подношение. Кровь темная, как вино, окропила снег вокруг Волчьей Норы.

Первое тело принадлежало мужчине средних лет в ночной рубашке. Он перевесился через край чаши так, что его голова, руки и плечи были скрыты под водой. Захлебнулся ли он до того, как убийца разорвал его спину, было неясно.

Второй была женщина в изодранном парчовом платье, и она лежала у ног мужчины, согнувшись так, что даже акробаты из Гильдии Лицедеев сочли бы невозможным повторить эту позу.