Монах поневоле
Шрифт:
Дйствительно, въ сосдней, ярко освщенной комнат Вра увидла налой съ крестомъ и евангеліемъ. Въ сторон, у стола, покрытаго длинною скатертью, на которомъ лежали восковыя свчи и два внца, священникъ въ полномъ облаченіи внимательно читалъ какую-то книгу. При вход жениха и невсты онъ обернулся, и Вра увидла красивое лицо, обрамленное густою черною бородой. Священникъ серьезно и съ достоинствомъ поклонился, и Вра не замтила, какимъ многозначительнымъ взглядомъ онъ обмнялся съ Елецкимъ.
Въ это время въ комнату вошелъ Ефимъ и заперъ двери. Онъ зажегъ свчи, пошептался съ священникомъ, и черезъ дв-три минуты началось внчаніе. Ефимъ держалъ внцы надъ женихомъ и невстой. Въ своемъ волненіи Вра не замчала, что священникъ иногда путался въ молитвахъ, говорилъ совсмъ не то, что обыкновенно говорится при внчаніи. Онъ иногда, отходя отъ налоя, подходилъ къ столу и заглядывалъ въ книгу, иногда же просто бралъ ее въ руки и читалъ по ней. Бдная Вра усердно молилась; внчальная свча дрожала и оплывала въ рук ея. Вотъ внчаніе окончено; священникъ поздравилъ новобрачныхъ. Елецкій, не смущаясь его присутствіемъ, страстно обнялъ и сталъ цловать Вру.
— Теперь мшкать нечего, — говорилъ онъ:- тройка уже готова, къ утру мы должны быть далеко отъ Петербурга. Врушка милая, я тутъ приготовилъ теб все, что нужно для дороги, только не знаю, хорошо ли, можетъ, забылъ что; осмотри сама. Потомъ мы все это уложимъ въ сундукъ и — съ Богомъ въ дорогу!
Онъ провелъ ее въ небольшую комнату рядомъ, гд стоялъ открытый дорожный сундукъ, а на большомъ турецкомъ диван были разложены необходимыя для дороги вещи и въ томъ числ прекрасная соболья шуба, которая должна была замнить легкую шубку Вры. Новобрачная, какъ во сн, стала перебирать вещи. А Елецкій между тмъ вышелъ, заперъ за собою дверь и бросился на шею къ священнику.
— Спасибо, братецъ:- сказалъ онъ:- дло сдлано, я теперь счастливъ и теб обязанъ симъ счастіемъ…
— Тише, тише, — перебилъ его священникъ — Алабинъ, поддерживая свою наклейную бороду. — Вдь, едва держится! того и ждалъ, что во время внчанія отвалится. Цирюльникъ проклятый мучилъ, мучилъ, а все-же путемъ наклеить не сумлъ… Вотъ отъ какой наипустйшей вещи иной разъ все зависитъ! Ну, что бы сталось, еслибы борода моя да отвалилась?.. А ты, братецъ, и взаправду счастливчикъ, — весело прибавилъ онъ:- не ждалъ я, что такую красавицу-женушку себ подцпишь. Я чуть было не забылъ свою роль, на нее залюбовавшись… Ну, съ Богомъ… я пока скроюсь… Тройка, слышишь, готова, позвякиваетъ. Смотри же, изъ Царскаго села безпремнно съ Ефимомъ пришли цидулку, да не попадись какъ нибудь, а я тутъ всячески слды заметать стану…
— Прощай, братецъ, спасибо, во вкъ не забуду твоей услуги…
Пріятели еще разъ обнялись. Священникъ ушелъ въ спальню переодваться и отклеивать бороду, а Елецкій вернулся къ Вр. Меньше чмъ черезъ часъ дорожная карета, запряженная тройкою сильныхъ коней, выхала изъ города по царскосельской дорог. На козлахъ, рядомъ съ кучеромъ, сидлъ Ефимъ, кутаясь въ тулупъ и весело ухмылясь.
«Вотъ такъ лихіе господа,» думалъ онъ: «много было у насъ дловъ разныхъ, а такого еще не случалось! И все-то имъ съ рукъ, сходитъ… Не токмо что людей, а и Господа Бога обманываютъ, не боятся!.. А она-то, бдняжка, ничего-то, ничего не примтила… Что-то будетъ съ нею?…»
Онъ пересталъ улыбаться и задумался.
IX
Прошло два года. Скончалась Екатерина, царствовалъ Павелъ. Петербургъ былъ неузнаваемъ. Еще такъ недавно привольная роскошная жизнь кипла въ немъ, общество жило въ свое удовольствіе, ничмъ не стсняясь; роскошь достигала баснословныхъ размровъ. День начинался поздно, ночь превращалась въ день и почти до самаго разсвта по улицамъ было большое движеніе — разъзжали кареты, развозя съ баловъ по домамъ нарядныхъ женщинъ, мчались на рысакахъ военные и статскіе франты.
Теперь печать тишины и какой-то запуганности легла на весь городъ.
Павелъ Петровичъ, въ своемъ гатчинскомъ уединеніи, слишкомъ долго слушалъ разсказы объ испорченности петербургскихъ нравовъ, слишкомъ накипло во время длинныхъ лтъ невольнаго бездйствія его горячее сердце. Съ первыхъ-же дней царствованія онъ ршилъ положить конецъ «всмъ симъ вреднымъ порядкамъ и дебошамъ».
Онъ началъ съ распущенной гвардіи и сталъ вводить въ ней свою строгую гатчинскую дисциплину. Офицеры должны были забыть и думать о штатскомъ плать, шубахъ и муфтахъ. Дорогіе, роскошные мундиры смнились самыми простыми. За малйшее послабленіе, невнимательность къ своимъ обязанностямъ, слдовало строгое наказаніе.
Караульные офицеры уже не расхаживали въ халатахъ за грибами, не выставляли женъ своихъ въ мундирахъ передъ солдатами. Императоръ самолично производилъ ежедневно разводъ полкамъ, и вс полки должны были постоянно быть наготов, собираться по первому сигналу тревоги.
И не объ одномъ только войск заботился Павелъ Петровичъ; заботился онъ обо всемъ обществ. Онъ всми мрами изгонялъ роскошь, самъ лично уговаривалъ купцовъ сбавить высокія цны на товары.
«Какъ я живу, такъ пусть и вс живутъ», говаривалъ онъ. И самъ жилъ просто и экономно. Расходы двора, огромные въ Екатеринино царствованіе, сразу значительно сократились. Всмъ дворцовымъ подрядчикамъ было отказано, и припасы во дворецъ покупались на рынк по рыночнымъ цнамъ. О прежнихъ роскошныхъ дворцовыхъ балахъ забыли и думать. Царское семейство вело скромную семейную жизнь.
Императоръ вставалъ ровно въ пять часовъ утра, а въ шесть у него уже начинались доклады. Изнженные сановники должны были поневол передлать весь строй своей жизни, а кто не могъ этого, тотъ долженъ былъ считать свою дятельность оконченною.
Въ восемь часовъ утра, посл доклада, императора уже можно было встртить на петербургскихъ улицахъ, и къ этому времени городская жизнь должна была начинаться, спать никому не приходилось.
Посл вечерней прогулки и чая, къ которому собиралось все царское семейство, и который разливала императрица Марія еодоровна, государь ровно въ восемь часовъ ложился спать и вмст съ нимъ долженъ былъ засыпать весь городъ. Фонари на улицахъ тушились, движеніе прекращалось; кому не хотлось спать и казалось неудобнымъ сидть впотьмахъ, тотъ долженъ былъ тщательно занавшивать окна, чтобы снаружи не видно было свту.
Съ каждымъ днемъ слухи о паденіи то того, то другого вельможи, о ссылкахъ и высылкахъ изъ города разносились всюду и тревожили общество. Новые, еще вчера совсмъ ничтожные люди быстро возвышались, но иногда такъ же быстро и падали при первомъ неврномъ, неловкомъ шаг. Почти все общество, не успвшее еще очнуться и понять хорошенько дйствительность, преувеличивало свои бды и напасти, и смущалось, пугалось, перешептывалось и негодовало. Кто могъ, тотъ вызжалъ изъ Петербурга, но многіе не могли этого и только дрожали отъ страху…
Было ясное весеннее утро. Императоръ окончилъ свою прогулку и верхомъ, въ сопровожденіи своихъ любимцевъ: Кутайсова, Кушелева и Аракчеева, подъзжалъ ко дворцу. Вдругъ онъ увидлъ въ нсколькихъ шагахъ отъ себя молодую, очень красивую женщину, скромно, но прилично одтую и съ маленькимъ ребенкомъ на рукахъ. Она видимо хотла говорить что-то, но языкъ ея не слушался. Она молча опустилась на колни и застилавшимися отъ слезъ глазами глядла на императора. Онъ осадилъ лошадь и ласково обратился къ молодой женщин.