Monpti
Шрифт:
– Покажи.
Она идет к туалетному столику, убирает зеркало и всякие коробочки. Потом снимает еще одно кружевное покрывало, опускающееся до полу, и из туалетного столика мгновенно получается большой чемодан. Он был так искусно замаскирован, что о его существовании нельзя было догадаться.
Она открывает чемодан. Внутри куча белья, тщательно рассортированного и перевязанного.
– Это мне досталось от родителей, равно как и дом, который мы продали, когда они умерли.
– Что ты сделала с деньгами?
– Ничего, я отдала их Ивонне.
– Кто это?
– Моя сестра. Ну, вот и фотографии.
Она достает плоскую коробку, но сначала все укладывает обратно на свои места и из чемодана снова делает туалетный столик. Потом забирается на постель, поджав ноги, и протягивает мне снимки один за другим.
– Я тут самая младшая.
Да, я сразу узнаю ее. Рот, глаза уже тогда были такими, как и сейчас. Славная пухленькая маленькая девчушка. Ноги держит по-озорному растопыренными, одна рука на поясе, голова наклонена.
– Это дом моих родителей в деревне. Это большой сад. Здесь был сеновал, где я всегда воровала куриные яйца и выпивала их сырыми… Это вот мой папа, это – мама…
Выцветшие фотографии; незнакомые люди в застывших позах; по ним сразу видно, что их уже нет на свете.
– Отчего умерли твои родители? Не лги!
– Я клянусь! – громко кричит она, но тут же в испуге прикрывает ладошкой рот. – Мои родители жили в Визиль, в Дофин. В этом департаменте говорят на особом диалекте, который понимают только местные жители. Его называют «патуа».
– Ты умеешь на «патуа»?
– Да, немного.
– Тогда скажи что-нибудь…
– Doul me u ba.
– Что это означает?
– Поцелуй меня. Ну, чего ты ждешь, мой маленький?.. У нас был прекрасный большой дом с обширным садом. Нас было трое у родителей. Я была самой младшей. У нас были две лошади, две коровы, свиньи, много кур и гусей…
Лицо ее принимает мечтательное выражение.
– Ah, c''etait bon… это прекрасно – быть молодым… Ребенок, не знающий никаких забот… Мама умела печь отличные пирожные, она клала в них много изюма. Кофе был когда захотим. Жаль, что ты не мог с ней познакомиться, у меня была такая хорошая мама. Ни у кого нет такой хорошей мамы.
Она долго молчит.
– Рассказывай дальше.
– Ну… Еще был большой лес, а около него огромный роскошный луг. Жанот пасла там коров.
– Кто эта Жанот?
– Маленькая крестьянская девочка. У нас были две красивые, в коричневых пятнах коровы, Россиньоль и Шарман. Знаешь песенку:
J'ai deux grands boeufs, dans mon 'etable Deux grands beufe, marques de roux. La charrue est en bois d''erable. L'aiguillon en branche de houx…
В моем хлеву два рыжих быка, Два рыжих быка больших. У кленового плуга древесина крепка. И хворостина – одна на двоих… [8]
8
Перевод А. Гугнина.
Она напевает приглушенным голосом.
– Не знаю эту песенку.
– Жаль.
Это все равно как если бы я ей пропел венгерскую песню. В наших воспоминаниях нет ничего общего.
– У меня до сих пор еще есть маленькое платьице в горошек, которое я тогда носила. Я сохранила его как сувенир.
– Покажи.
Она снова разбирает туалетный столик и достает из чемодана поблекшее платьице.
– Вот это.
– Сколько тебе лет было тогда?
– Десять.
Благоговейно прижимает она к себе выцветшее детское платье.
– Я так люблю свое детство. Скажи, разве это не удивительно: мы так далеко друг от друга появились на свет – в двух чужих странах – и все же встретились.
Она кладет на колени платьице и долго смотрит на него.
– Скажи, я, по-твоему, красивая? – спрашивает вдруг.
– Ты очень красива.
– Тогда буду рассказывать дальше. В десятилетнем возрасте я поступила в пансион в Лионе, но перед этим умер Жозеф.
– Кто это был?
– Мой брат. Однажды вечером, была уже осень, он простудился в горах. Был ужасный град, он бежал домой, но споткнулся о камень и упал. При этом он вывихнул себе ногу, его нашли уже поздно вечером, когда он наполовину окоченел. Два дня спустя он умер. Бедный Жозеф.
– А когда умерла твоя мама?
– Мне тогда было пятнадцать лет. Меня привезли из пансиона на похороны. У мамы всегда было неважно с сердцем. Я и сейчас вижу ее сидящей перед камином: она посматривает в сад и листает большой молитвенник. Иногда она хваталась рукой за сердце. Это было зимой. В саду дрались вороны, снег скрипел под ногами. А потом я увидела маму уже в гробу. У нее было такое незнакомое, осунувшееся лицо. Папа ни с кем не разговаривал, целый день ходил молча из угла в угол и тихо закрывал за собой двери. Никто не успевал заметить, когда он входил в комнату и когда выходил. После похорон он тоже был очень странный. Когда он провожал меня на поезд, то прощался со мной как с чужой… Лишь когда вагон тронулся, он очнулся и крикнул мне вслед: «Прощай, моя маленькая девочка, прощай…» Его я тоже увидела еще раз, только уже в гробу. Он умер совершенно внезапно, кровоизлияние в мозг… и после похорон…
Она рассказывает дальше тихим, глухим голосом. Передо мной медленно оживает картина…
Обе девушки после траурной церемонии проходят по родительскому дому, чтобы проститься с мебелью, картинами и всеми другими свидетелями счастливых лет.
«Смотри, папина тросточка треснула… видишь? Я хочу ее взять себе».
«А я возьму его очки».
Они плачут совсем беззвучно, обнявшись. Старые предметы мебели сумрачно молчат, словно обидевшись.
С гор дует холодный осенний ветер, сквозь оконные щели он проникает в комнаты. Где-то оставили открытым окно, и теперь оно скрипит от порывов ветра.
Обе девушки сразу начинают искать друг дружку, как только на минуту расходятся, они не в силах расстаться.
«Эй, Анн-Клер, зайди в дом, а то простудишься!» «Ветер ледяной, а бедный папа там на кладбище…» Два дня спустя дом запирается. Появляется родственник – худощавый мужчина с невероятным тембром голоса. Он говорит очень много и быстро. Своими холодными пальцами хватает руки девушек. Он собирается все уладить.
Они идут на вокзал. По дороге не разговаривают. То одна, то другая отворачиваются: не хотят показывать, что они плачут.