Чтение онлайн

Весь следующий день Аяпель что-то задумчиво жевала, напоминая меланхоличную корову. Сначала канарец подумал, что во рту у нее кусок сушеного мяса, но поразился, обнаружив, что это какая-то непонятная липкая масса, которую она время от времени вынимала изо рта и растягивала между пальцами, откровенно забавляясь его замешательством.

— Зачем ты это делаешь? — возмущенно спросил он. — Что это за дерьмо?

Та взглянула на него с недоумением.

— Что ты называешь дерьмом? — спросила она.

— То, что ты жуешь. Что это такое?

— Цтикли.

— А зачем оно нужно?

— Чтобы жевать.

— Просто жевать, не глотая?

— Ну да.

— А зачем?

— Это весело... И помогает мне не курить. Раньше я много курила и начала кашлять. Теперь я жую цтикли и забываю о табаке.

— А где ты его берешь?

— Здесь у воды растет особый кустарник. Цтикли — это его сок, такой же, как куичу, но без дурного привкуса. А если к нему добавить фруктового сока, то получается очень вкусно. Дать тебе немножко?

— Боже упаси! Жевать жвачку, как корова — это развлечение для идиотов.

— Курить намного хуже... Попробуй!

— Я уже сказал, что не стану!

Но, как и следовало ожидать, любопытство в конце концов победило, и Сьенфуэгос стал первым европейцем, попробовавшим жевать резинку. Со временем эта привычка забудется и возродится лишь три столетия спустя.

Трудно сказать, по какой причине, но в середине XVI века католическая церковь приказала выжечь целые заросли деревьев сапото — растения, распространенного в Центральной и Южной Америке, основного источника латекса, сырья для производства жевательной резинки. Лишь в начале XIX века группа американских авантюристов случайно обнаружила, что жители одной из небольших мексиканских общин сохранили приверженность к этой странной привычке, что и дало толчок к созданию одной из самых парадоксальных в истории промышленных империй.

Никогда еще судьба не забрасывала Сьенфуэгоса так далеко, и в тот день, когда канарец впервые попробовал белую клейкую массу, которую без конца жевала Аяпель, ему показалось, что он наконец нашел свою тихую гавань и теперь лишь будет пользоваться всеми благами этого райского острова, болтать с сестрами и играть в карты с жителями деревни.

Но однажды произошло нечто такое, что слегка омрачило их прекрасные и невинные отношения. Случилось это в одно чудесное летнее утро, когда Сьенфуэгос спал голым в просторном гамаке, нисколько не смущаясь своей наготы.

Девушки решили сделать ему сюрприз, посадив ему на грудь крошечную мартышку-игрунку, которую поймали в ветвях дерева, но в итоге сюрприз увидели они сами, обнаружив, что их гостю, видимо, снится что-то весьма эротичное, поскольку некая часть его тела в эту минуту была значительно больше обычного и притом возбужденно торчала вверх.

Девушки замерли в недоумении, пораженные столь отталкивающим и в то же время притягательным зрелищем. Быть может, впервые за всю жизнь их тела отреагировали по-разному: Кимари застыла, как вкопанная, не в силах оторвать глаз от увиденного, в то время как Аяпель решительно отпрянула, чтобы поскорее уйти.

Отчаянный писк мартышки — видимо, тоже удивленной этим зрелищем — заставил Сьенфуэгоса открыть глаза и понять, в какое неловкое и неприятное положение он попал.

— Простите, — прошептал он.

— У тебя всегда так бывает, когда ты спишь? — поинтересовалась Кимари, в очередной раз проявив неискушенность в некоторых вопросах.

— Нет, — ответил он. — Не всегда.

— А когда?

— Когда мне снятся сны.

— О женщине?

— Конечно!

— И кто же эта женщина?

— Единственная женщина, которую я действительно любил. Вот уже несколько лет она мне не снилась.

Девушка, не в силах справиться с любопытством, протянула руку и бесстыдно коснулась пальцем странного предмета, не дававшего ей покоя.

— Он нежный, — пробормотала она. — Нежный, твёрдый и горячий.

— Прошу тебя! — взмолился Сьенфуэгос.

— Тебе неприятно, когда тебя трогают?

— Нет, не то чтобы неприятно... Но я мужчина, и меня это возбуждает.

— Меня тоже, — ответила Кимари, крайне взволнованная этим открытием. А тебя? — обратилась она к сестре.

Аяпель протянула руку и решительно коснулась пениса, который от этого прикосновения, казалось, зажил собственной жизнью.

— Да, пожалуй, — спокойно ответила она, призадумавшись на минуту. — Я чувствую какой-то странный жар вот здесь, внутри. Что бы это могло значить?

— Это значит, что лучше всего вам прекратить его трогать, — сердито ответил канарец. — Это не игрушка.

— Думаю, тебе не так уж неприятно.

— Не могу сказать, что мне это неприятно. Скорее, даже нравится... Даже слишком нравится!

— Слишком нравится? — переспросила Кимари, не переставая нежно поглаживать пенис, в то время как ее сестра крепко сжимала его основание. — Что ты хочешь этим сказать?

— Ради Бога! — с вздохом простонал канарец. — Оставьте меня в покое! Иначе случится нечто ужасное!

— Нечто ужасное? — переспросила Кимари.

— Вот именно! Нечто совершенно ужасное!

— Что именно?

— Вот это!

Глаза сиамских близнецов широко раскрылись, изумленно глядя, как по пальцам течет непонятная густая жидкость.

— Похоже на куичу, — произнесла одна из сестер.

— Иди к черту!

— Ты сердишься?

— Оставьте меня в покое, в конце концов! Вы меня смущаете... Вон отсюда!

— Ты знаешь, эта жидкость какая-то странная, — призналась Кимари, когда они вышли из хижины. — И пахучая.

Канарцу пришлось искупаться, чтобы успокоиться, а потом он долго лежал под пальмой, набираясь смелости, прежде чем решился показаться сестрам на глаза. Те, однако, не появлялись: видимо, тоже приходили в себя после случившегося.