Чтение онлайн

И все же один рядовой присутствовал на этом совещании. Моня Цацкес. Подполковник Штанько давал руководящие указания, а Моня Цацкес в это время брил подполковничью голову. Так как уши у него не были заткнуты, он все слышал и запомнил гораздо подробнее, чем это было зафиксировано в протоколе, который вела старший сержант Пизмантер.

После обязательного общего трепа с непременным упоминанием имени товарища Сталина и славной коммунистической партии большевиков перешли к делу. Кому оказать доверие прославить полк? Кого из личного состава послать умирать на амбразуре дота?

Подполковник Штанько сразу предупредил совещание, что хороший человеческий материал он на это дело не пустит.

— Для такого подвига, — сказал он, сидя в кресле в белой чалме из мыльной пены, — большого ума не нужно. — И, подумав, добавил: — Нужна лишь горячая любовь к Родине. Ясно? Поэтому отбирайте из слабосильной команды, кто к строевой не годен.

— Совершенно верно, товарищ командир, — подхватил старший политрук Кац. — Есть предложение: пусть амбразуру вражеского дота закроет писарь Шляпентох.

Партийный агитатор Циля Пизмантер поставила кляксу в протоколе и, забыв, что она на совещании, допустила вольность — громко расхохоталась, отвлекая участников совещания заколыхавшейся грудью.

— Что вы в этом видите смешного, старший сержант? — вспыхнул старший политрук Кац.

— Ой, ой, он меня доведет до истерики. — Циля Пизмантер вытерла выступившие слезы. С некоторых пор и по некоторым причинам она ни к кому из старших офицеров, кроме подполковника Штанько, не проявляла положенного по субординации уважения.

— По-вашему, этот шлимазл Шляпентох может закрыть амбразуру дота? — Циля Пизмантер прищурилась и посмотрела на старшего политрука как на идиота. — Да он же физически не способен это сделать. У него слишком узкая грудь.

— Ну, если исходить из размера груди, — парировал старший политрук Кац, — то лучшего кандидата в герои, чем вы, не найти во всей дивизии. Вы, Пизмантер, можете заткнуть сразу две амбразуры.

В полку блюлась военная тайна. У личных отношений тайны не было. И офицеры, пряча улыбки, ждали, как поступит командир полка, чьей фаворитке публично бросили вызов.

Подполковник Штанько с вафельным полотенцем на шее и с мылом на голове, как и все присутствующие, смотрел на распиравшую гимнастерку грудь старшего сержанта и, по глазам видать, тоже прикидывал, можно ли этой грудью заткнуть сразу две вражеские амбразуры.

Циля Пизмантер ждала от него мужского поступка.

— Разговорчики, понимаешь… — сказал Штанько совсем не по-мужски. — Дисциплинка хромает. Ближе к делу, товарищи. Какие будут предложения?

Старший политрук Кац попросил слова:

— Не забывайте, товарищи, что наша кандидатура должна отвечать всем политическим требованиям, служить олицетворением, так сказать, нашего советского человека…

— Иметь чистую анкету? Верно я понял? — уточнил подполковник Штанько. — Тогда бери моего парикмахера. Жертвую для общего дела.

Рядовой Цацкес тем временем старательно скоблил бритвой затылок подполковника. До него не сразу дошло, что в этот самый момент ему вынесли смертный приговор. А когда он осознал, что подполковник имел в виду его, Моню Цацкеса, бритва дрогнула в его руке, и подполковник поморщился от боли:

— Эй, Цацкес, не зарежь! Ты еще не Герой Советского Союза… посмертно.

— И не буду, — мрачно сказал Цацкес, нарушив субординацию.

— А если Родина попросит? — Подполковник скосил глаза на своего парикмахера.

— Не попросит.

— Почему ты так уверен?

— По двум причинам.

— Каким?

— Политическим.

— Ух ты какой! — заиграл бровями подполковник Штанько. — Политически грамотный. Ну, растолкуй нам, дуракам, почему тебя нельзя послать на героическую смерть и какая из этого выйдет политическая ошибка.

— Во-первых, — Моня спрятал свою бритву и указательным пальцем правой руки загнул левый мизинец, — у меня не чистая пролетарская биография. Я был буржуй. Эксплуататор, как справедливо говорит на политзанятиях наш агитатор товарищ Пизмантер. У меня в парикмахерской были два подмастерья, и я их жестоко эксплуатировал. Я же не знал, что к нам скоро придет советская власть, а то бы я с ними был помягче. Но что было, то было, и правду скрывать от советской власти не хочу.

Участники совещания переглянулись, и лица их выразили полное согласие с доводами рядового Цацкеса. Особенно усердно кивал старший политрук Кац, который не мог допустить, чтобы человеку с нечистой пролетарской биографией доверяли такую героическую смерть.

— Во-вторых, — с нарастающим воодушевлением загнул Моня второй палец, нашей дивизии нужен литовский герой. А не литовский еврей. В Литовской дивизии подвиги надо уступать литовцам. Это будет политически правильно.

— Ай да Цацкес! — восхитился Штанько. — Мудер, брат. Ничего не скажешь. А какого литовца ты посоветуешь? Их-то у нас не густо.

— Я знаю! — вскочила Циля Пизмантер, и грудь подпрыгнула вместе с ней и еще долго колыхалась. — Почтальон Валюнас. Он не строевой, его любой заменит. И биография чистая, что редко бывает. Из беднейших крестьян. Чистокровный литовец. Из Юрбаркаса. И хорошо будет выглядеть на портрете.

Старший политрук Кац ничего не смог возразить. Остальные одобрительно закивали. Кандидатуру Йонаса Валюнаса в Герои Советского Союза посмертно утвердили.

Дальше все шло как по нотам. Почтальон Йонас Валюнас, человек простой и малоразговорчивый, принял новость без особой радости, по и прекословить не стал: надо, так надо. Все равно погибать. Так уж лучше умереть, как начальство прикажет.

Но Йонас выставил одно условие: дать ему перед смертью отвести душу — попить спирта вволю.