Чтение онлайн

Спасаясь от преследования, Карстнер спустился однажды в открытый люк канализации и двое суток бродил, как тень, прислушиваясь к шуму грязной, зловонной воды.

Мучительными, из-за перехватывающей дыхание бессильной ненависти, были и воспоминания об аресте… Лиззи, длинноногая Лиззи с загадочными зелеными глазами. Кошечка Лиззи, младшая сестра жены. Она указала гестаповцам тайник. Бачок с двойными стенками. Чугунный бачок в уборной.

С шумом срывается спущенная вода, гулко падает тяжелая крышка. Или это шумят воды в подземных магистральных каналах? Бьют в рельс на аппельплаце?.. Нет, это шумит выливаемая из ведра вода в комнате 307-й полицейпрезидиума. Это с гулом и свистом возвращается сознание, возвращается только затем, чтобы опять можно было ощущать боли.

Поют, гудят, свистят, воют радиоволны. Стучит, стучит, стучит ротапринт… Шуршат листовки под пиджаком Они так сильно шуршат, что, наверное, слышно даже в конце улицы. Почему же никто не обращает внимания? Они же так шуршат!

Или это умирает ветер в голых кустах на лесной опушке?..

…До хутора Карстнер добрался уже поздно ночью. Не найдя калитки, он лег на землю и прополз под осиновой жердью изгороди. С трудом поднялся и медленно побрел к дому, давя гниющую ботву. Окна были темны. Под ногами похрустывал тонкий ледок. Высоко в небе тускло блестели далекие звезды. Дойдя до крыльца, Карстнер огляделся и прислушался.

Пахло навозом и гнилым картофелем. Хлев отбрасывал четкую кромешную тень. Изредка поскрипывал жестяной флюгер.

Карстнер постучал. Стук отозвался в его ушах громовыми ударами. Сердце прыгало у самого горла. Он сел на ступеньку. В доме было по-прежнему тихо. Карстнер собрался постучать еще раз, когда за дверью послышались тихие, как вздохи, шаги.

— Кто?

— Привет от Янека!.. Откройте.

Щелкнул замок. Дверь бесшумно отворилась. Карстнер увидел сначала расширяющуюся световую щель, потом чью-то белую фигуру с керосиновой лампой. Огонек под стеклом едва теплился.

— Привет от Янека! — сказал Карстнер и попытался подняться.

Огонек подскочил вверх, и Карстнер понял, что упал. Боли он не чувствовал и думал о себе, как о ком-то постороннем. Последнее, что он увидел, был шаткий язычок красноватого пламени. Кто-то поставил коптящую лампу вровень со щекой Карстнера.

— Привет от Янека! — еще раз сказал Карстнер, а может быть, он только хотел сказать так…

…Пошарив рукой, Карстнер нащупал бутылку молока и хлеб с яблочным повидлом. Пить лежа оказалось неудобно, и он слегка приподнялся на локте. В трюме было темно, хотя вверху светились щели рассеянного дневного света. Когда рука затекла и ее стали покалывать тысячи электрических иголочек, Карстнер уперся ногами в шпангоут и попытался сесть. Вверху кто-то стучал железом. Иногда в щели сыпался песок, и Карстнер накрывал хлеб ладонью. Еле слышно рокотала вода… Впрочем, это случилось уже потом, когда его отправили на барже по Эльбе. Сначала же был Маллендорф.

…Четверо суток он отъедался и отсыпался в Маллендорфе. Ничем не интересовался и ни о чем не спрашивал, стремясь продлить как можно дольше упоительное ощущение тепла, сытости и безопасности.

Хозяин хутора — сухощавый мрачный старик — дал Карстнеру одежду, которая сразу же превратила его в типичного рабочего гамбургских верфей. Лагерное тряпье старик сжег.

— Больше вам здесь оставаться нельзя, — сказал он однажды утром, ставя перед Карстнером кастрюлю дымящегося картофеля. — Того и гляди здесь появится бауэрфюрер. Он может что-нибудь пронюхать.

— Хорошо. Я сегодня уйду… Когда стемнеет.

— Куда вы уйдете без документов!

Карстнер пожал плечами и, отправив в рот последний кусочек пареной брюквы, потянулся за картофелиной.

— Мы ждали другого и приготовили документы для него… Но пришли вы… Для вас у меня нет документов.

Карстнер опять ничего не ответил и, взяв еще одну картофелину, посыпал ее крупной сероватой солью.

— Придется переправить вас в Гамбург так… Там вам сделают документы.

— Боюсь, что на всех дорогах сейчас пикеты.

— Да, — согласился старик. — Но я думаю, что можно будет подняться по Эльбе на барже. Только вам придется не высовывать носа из трюма.

— Для меня это пустяки.

— А в случае чего, — казалось, старик просто размышляет вслух, — вы накроетесь овчиной, и вас слегка присыплют песком.

— Баржа с песком?

— С песком.

— Надеюсь, что меня не задавит.

— Нет. Вас только чуть присыплют. У ребят есть опыт…

…Карстнер сошел на берег севернее Гестахта. Оттуда до Гамбурга ходил трамвай. Поднявшись по откосу, Карстнер миновал лесопилку и вышел к трамвайному парку. Он шел вдоль побеленного бетонного забора, стараясь держаться непринужденно. Изогнутые трамвайные дуги, дойдя до пересечения проводов, трещали, и на лоснящийся булыжник мостовой осыпались синие искры. И каждый раз это заставляло Карстнера вздрагивать. Он не мог забыть, как однажды ночью бросился на проволоку хефтлинк N_14271 Лео Брунес. Послышалось противное шипение, и тоже посыпались искры. Только не голубые, а оранжевые. И запах…

Потом на всех вышках зажглись прожекторы, пулеметы взяли проволоку на прицел, и ток отключили. Отключили, чтобы снять Лео Брунеса.

Пронзительно заклекотал звонок. Карстнер вздрогнул и шарахнулся в сторону. Он чуть было не попал под трамвай. Грохочущий вагон пронесся мимо. Но звон все стоял в ушах. Точно Крамер колотил в рельс, висящий на аппельплаце.

Сумерки быстро сгущались. Зажглись фонари. Они мерцали в дрожащем воздухе, как звезды. Появилась луна. Белый забор парка стал голубым. В воздухе пахло бензином и гарью. Карстнер с наслаждением вдыхал этот специфический городской запах. На углу, возле небольшой пивной «Трильби», он увидел выползающий из парка трамвай. Сел во второй вагон и взял билет до Баденхауза. Получив сдачу с трех марок, поднял воротник и сделал вид, что дремлет.

Пока вагон тащился до Баденхауза, уже совсем стемнело. Карстнер видел в окне свое полупрозрачное отражение, сквозь которое просвечивали уходящие назад дома, улицы, каналы, мосты. Город выглядел глухим и темным.

Карстнер пересел на седьмой автобус. Свободных мест не было, и он сразу же прошел вперед, к шоферу. Прижался лбом к стеклу. Ему казалось, что чей-нибудь внимательный взгляд разгадает в нем хефтлинка. Но никому не было до него дела. Многие выглядели теперь такими же усталыми, равнодушными дистрофиками. За спиной шофера висела черная куртка из эрзац-кожи, в карман которой был засунут сверток.

«С прискорбием и гордостью сообщаем, что ваш сын… пал смертью героя за фюрера и рейх…» — автоматически прочел Карстнер изломанные строчки. Смысл их не дошел до его сознания. Он только удивился, что есть мир, где еще читают газеты и пьют кофе. Потом усмехнулся: «Желудевая бурда с сахарином и «Фелькишер беобахтер», в который заворачивают черный хлеб с лярдом».

Вошел инвалид в синих очках, с запорошенной пороховой синью щекой. Какая-то женщина уступила ему место. Протиснулся к выходу фронтовик с забинтованной головой. Задел локтем Карстнера. Извинился. Карстнер видел все с кинематографической четкостью, но не мог отрешиться от странного ощущения, что это происходит во сне или на дне моря.