Чтение онлайн

Григорий усмехнулся.

– Ближнего любят в книжках, - ответил он.

– Это правда, но не та, с которой стоило приезжать сюда, а значит, не последняя правда, не истина. Будь внимательнее, и вообще подумай... Ты приехал сюда не ради меня и не ради болтовни Виктора, не ради храма на горе и этой тропинки, на которой поднял пыль. Здесь то же небо, что и над тобой в Москве. А московский кремль будет пороскошнее нашего. И таких поэтов, как прокисший дедок Федул, в Москве видимо-невидимо, ты просто не замечал этого, потому что никогда по-настоящему не интересовался поэзией. Ты сам сказал, что не понимаешь ее. Это так. А здесь стал воровать рукописи со стихами. Почему? Только потому, что ты приехал сюда ради поэта, ради Фаталиста, втайне надеясь оживить его и поселить в своей душе.

– Такой разговор подобает вести не здесь, а в загробном мире, - угрюмо заметил Григорий.

– Тебе не хуже, чем мне, известно, сколько ошибок ты успел совершить с тех пор, как поселился у нас. И все же ты прав, тысячу раз прав! Нигде ты так не близок к истине, как здесь. Ты скажешь, что приехал из уважения к памяти поэта, но я отвечу тебе на это, что потребность любить превозмогла в твоей душе холод... это звучит высокопарно, не так ли, но, с другой стороны, свидетельствует, что нам есть о чем поговорить. Иными словами, мы нашли общий язык. Странно только, что ты не разволновался от моих слов, как обещал. Это при такой-то победе любви в твоей душе! Хотя понятно... ты пренебрегаешь любовью ко мне, и это логически вытекает из твоего душевного состояния. Ты целиком и полностью предался поэту, отдался любви к нему. Значит, все-таки можно любить человека, хотя бы и мертвого? Что-то же влечет сюда, к нам, тебя и тебе подобных!

Григорий развел руками, показывая, как ему грустно и одиноко в лабиринте слов. Он посмотрел куда-то поверх головы вошедшей в раж девушки, усмехнулся оттого, что она трогательно порозовела и заострилась в своем воодушевлении, и медленно проговорил:

– Не знаю, что добавить к сказанному...

7.НАКАНУНЕ КРУГЛОЙ ДАТЫ

Да, приближалась она самая, круглая дата, о которой Виктор не мог говорить без раздражения. Двести лет со дня рождения великого поэта. Два века назад, в никому тогда не известной деревеньке, в семье... И так далее. Виктор исходил желчью. Он и поэта не щадил, и на любимого поэта, без которого его самого не было бы как личности, перекладывал часть вины за предстоящее и возводил напраслину, кипятясь, собственно говоря, лишь из-за того, что в Кормленщиково "понаедет орда", как он выражался, хлынут гости, зеваки, праздношатающиеся, любители острых ощущений, питающих толпу. Будут приглашенные, а кто их приглашал? Во всяком случае не он.

Григорий немного завидовал способности Виктора вести себя таким образом, страсти, с какой он обрушивал эту способность на окружающих. Со стороны его раздражение на готовящийся праздник, вдохновленный любовью народа к поэту, выглядело, конечно, чудачеством, но в нем Виктор так или иначе заявлял себя, свою точку зрения, действительно заявлял себя как личность. Он и впрямь состоялся благодаря поэту, но отнюдь не присваивал его в порыве безудержного восторга и экзальтации и не собирался отнимать его у народа, а только не хотел, чтобы к нему приходили с пустым сердцем, чтобы у его могилы толпились ищущие любого повода отвести свою отуманенную снобизмом душу, распотешиться, принять важный и самодовольный вид. У Григория же такой основательной связи с людьми, дающей пищу и для искренней радости, и для праведного негодования, не было. В сравнении с ним Виктор представлялся своего рода поэтом, хотя не написал за свою жизнь ни одной стихотворной строки. А он, Григорий, до сих пор только и сделал в поэзии, что украл рукопись у больничного сторожа.

Экскурсовод разбивал будущих гостей на категории и перечислял их, загибая пальцы. Во главе колонны шествовали истинные любители и знатоки поэзии, к которым у Виктора претензий не было, разве что, говаривал он, им бы втайне перенести юбилейное торжество на другой день, для себя, для узкого круга избранных. Далее прикидывалась на пальцах публика менее почтенная и просто непотребная: всякого рода академики и профессора, сделавшие себе имя на исследованиях творчества Фаталиста, всякая богема, представители научных и религиозных кругов, вездесущие иностранцы, конферансье и гаеры от культуры, наглые провозвестники новых литературных течений, бизнесмены, продавцы книг и пирожков, склонные к уголовщине шатуны. Имелись достоверные сведения, что сам мэр Волховитов, который редко появлялся на людях, обещал почтить праздник своим присутствием.

– Кстати, - заметил Григорий, - ходят слухи, будто мэр и его помощники происхождения не человеческого.

– Боюсь, это не только слухи, - возразил Виктор.

– Тогда тут есть над чем задуматься.

Виктор улыбнулся с оттенком презрения.

– Если тебя интересует мое мнение, - сказал он, - так вот, я думаю, что каждый должен осмыслить и прочувствовать это самостоятельно, в себе, выработать собственный стиль смирения перед этим, мягко говоря, странным фактом. Принимать или не принимать новую власть - нет, так вряд ли стоит ставить вопрос, ибо неизбежно придем к сомнениям в законности избрания Волховитова. А мы можем хоть биться головой об стенку, ничего уже не изменится, эта власть пришла, она есть и не уйдет только потому, что мы объявим ее невероятной, незаконной, не совпадающей с нашими представлениями о власти. Остается лишь уповать, что она принесет нам больше пользы и счастья, чем предыдущая.

Григорий кивнул. Его удовлетворили разъяснения приятеля. В них, видимо, не было ничего личного, не было итогов того осмысления и прочувствования, к которому Виктор призывал других, - ведь он только наметил подход к проблеме, обрисовал свой метод, - но в них, однако, Виктор выразился весь без остатка. Таким он был, этот ходячий сборник принципов и добрых советов, и таким любая власть управляла без труда и сложностей.

– ----------

Доктору Корешку, светилу беловодской медицины, в чьи заботливые и опытные руки попали занемогшие вожди, таинственные голоса внушали, вкрадчиво нашептывали в ухо: не торопись, ничего не предпринимай, оставь как есть, ведь это из ряда вон выходящий случай в медицинской практике и ты сделаешь карьеру, описав его, а для этого нужно только спокойно и хладнокровно проследить за всеми эволюциями пациентов до самого конца, каким бы этот конец ни был...

Доктор прикрывал свое недоумение гримасой строгой уверенности в себе. Неужели он пал жертвой слуховых галлюцинаций? Очень может быть. Однако эскулап из кожи вон лез, чтобы доказать, что это не так. Его ли подтачивать каким-то дурацким болезням? Он еще отнюдь не стар, ему едва под шестьдесят, он отлично сохранился и вообще держится молодцом, так что самое время думать о новых успехах на поприще целителя, а не о том, где и как лучше закончить свои дни.

Как бы то ни было, доктор Корешок следовал загадочным наставлениям и ничего не предпринимал для скорейшего исцеления вождей. Те по-прежнему находились в боксе. Персонал больницы диву давался, разгадывая загадку, практически антинаучную, резко затормозившей в желудках пациентов пищи, это удивительное отсутствие стула, замкнувшее несчастных в некую грандиозную и бездействующую систему пищеварения и почему-то - но почему же?
– не убивавшее их. Еще больше специалистов поражал тот факт, что тектоническое по размаху изменение телесной архитектуры разрешилось без всяких видимых поломок, как если бы в момент кормления, приведшего их к нынешнему плачевному состоянию, вожди превратились в глину в чьих-то руках и из них можно было лепить все что угодно. Впрочем, не зря, видимо, поговаривают, что злополучное кормление в доме вдовы Ознобкиной не обошлось без участия сверхъестественных сил.

На робкие призывы коллег к действию, к скорейшему вынесению диагноза, а вслед за тем и спасению пострадавших доктор Корешок отвечал успокоительными жестами. Не время, коллеги, тише едем, дальше будем. В оправдание своей бездеятельности он ссылался на явное улучшение здоровья Мягкотелова и Коршунова, обращал внимание подчиненных на то обстоятельство, что они, положим, не похудев, большую часть времени, между тем, пребывают в сознании, в здравом уме. Это очень хороший симптом. Этот симптом внятно указывает, что несчастные пошли на поправку. Кризис преодолен. Доктор не хотел показывать, что и он до некоторой степени прислушивается к пересудам, расшатывающим материалистическую картину мира, а потому, с известной долей отвлеченности и какого-то ненаучного прекраснодушия, объяснял случившееся с партийцами неким капризом природы, пожелавшей особо отметить этих двоих. И у него вошло в привычку приговаривать:

– Природа дала, природа и возьмет.

Подразумевался, естественно, тот жирок, что Антон Петрович и Леонид Егорович в столь невероятном количестве нагуляли на ужине у вдовы. Так доктор на глазах у всех глубокомысленно, хотя и с шуточками, склонялся к бесплодному пантеизму, руководствуясь при этом единственно стремлением отмежеваться от простонародных слухов о сверхъестественном характере поразившей вождей болезни.

Беловодская партийная ячейка, формально все еще возглавлявшаяся Леонидом Егоровичем, внезапно выяснила для себя, что не должна допустить отсутствия своего лидера на торжествах в Кормленщиково. Существует партийная дисциплина, и какую бы форму на данный момент ты ни принял, ты обязан ей подчиняться. А духовное наследие Фаталиста партия впитала и усвоила, именно она, партия, подняла его имя и славу на небывалую высоту и, разумеется, на празднике, обещавшем стать всенародным, в обязательном порядке должна была еще раз убедительно обнаружить свое деятельное и неизменно триумфальное участие в культурных начинаниях.