Мост через Лету
Шрифт:
Он лежал неподвижно на мокрой траве. Сквозь мутную пелену дождя я увидал: он пошевелился, попробовал подняться и не смог. Наверное, он застонал или выругался, потому что пробегавшие игроки оглянулись. Судья остановил игру. На гаревой дорожке показались санитары в белых халатах. Я видел, как дядю Пеку положили на носилки и бережно понесли.
Отец схватил меня за руку, и мы стали пробираться вниз по ступеням лестницы, где тесными рядами сидели безбилетники. Костюм начал промокать, а дождь лил, и конца ему не было.
Пека, побелевший и сосредоточенный, неподвижно лежал на носилках. Струйки воды стекали по лицу. Он заметил нас. Я хотел вытереть чистым платком ему лоб, но не успел.
— Здорово они меня, — сказал он тихо. — Верный расчет.
И отвернулся.
Отец ответил ему хрипло, почти весело. И подмигнул. Пека рассмеялся. Дождь ничего не решал — они знали оба. И это их объединяло сейчас и разъединяло. Они понимали друг друга без лишних слов. И в утешении здесь не нуждался никто.
Весь первый тайм сине-красные продолжали атаковать. Трибуны молчали: настроение переломилось. Лил дождь. Бесполезный. А когда ливень кончился, турки закатили в наши ворота два мяча.
В перерыве много спорили и кричали «мазу! мазу!». Но пари никто не заключал. Я ел пирожок и смотрел, как хлопают над нами мокрые флаги.
Мы гуляли по дорожке над трибунами. Лужи блестели на просыхающем асфальте. Я старался ступать ногой в лужи. Перепрыгивал через черные трещины. Наступать на трещины запрещалось — это была игра. Я прыгал и подпрыгивал, и дергал отца за руку.
Он шел рядом, медленно, как слон, в желтых башмаках на толстой подошве. И не ступал в лужи.
Все пили пиво. Мы тоже пили пиво.
Отцу откупоривали бутылки. Он наливал мне в картонный стаканчик и пил сам. Он считал, что мне полезно хлебнуть пивка. Но я уже не мог. Начинал вертеться на месте. И мы спустились вниз. Там было прохладно, пахло хлоркой, и журчала вода.
Когда мы вернулись наверх, отец выпил еще пару бутылок. Он был большой и любил пиво. Из карманов твидового пиджака торчали газеты, программки, испещренные цифрами и чернильными пометками. Его здесь многие знали, здоровались. Новички спрашивали, стоит ли делать ставки? Он пожимал плечами. Или отвечал; объясняя, размахивал руками. И не спорил никогда.
Команда проигрывала. Мы тоже проигрывали, потому что отец не угадал счет. Но он был спокоен. Я тоже был спокоен рядом с ним на мокром асфальте. Перепрыгивал трещины, путался под ногами. Сине-красные проводили международные встречи четко, в перерыве парторги их серьезно накачивали — если команда сумеет собрать силы, многое может измениться, не все потеряно. Но я понимал: отец знает, что уже ничего не изменится. Так не бывает. Слишком много бесплодных атак мы сегодня видели. Отец знал это и был спокоен. И пил пиво, потому что солнце опять начало припекать.
Мы честно досидели до конца матча. Ничего не изменилось. Публика полезла вверх по скамейкам к выходам.
Из серебристых репродукторов грустно сыпались марши. Мокрое солнце падало в залив, чтобы утонуть за Таллинном, в нейтральных водах, у шведской границы. Яхты с малиновыми парусами скользили к берегу. За потемневшими деревьями мелькали одна за другой гоночные машины. С Невского кольца долетал львиный рев моторов, скрип тормозов и визг покрышек на виражах.
Мы спускались по каменной лестнице мимо фонтанов. Никто из друзей отца не подошел к нам. Они молча прощались и проходили мимо, молча обгоняли нас. Они как будто все сговорились нас обогнать.
Отец тащил меня за руку, но мы не спешили. Я устал и глазел по сторонам, чтобы не смотреть на него. Отец поворачивал к солнцу лицо и морщился. Капли пота блестели на лбу. Улыбка пряталась в уголках губ. Тогда я не знал, что может стоять за такой улыбкой. Не было у меня оснований бояться ее. А он знал все и был спокоен, и в толпе крепко держал меня за руку. Он был совсем добрый, и домой мы поехали на такси.
На автомобильной стоянке к нам подошла высокая женщина. Она была грустная и не ломалась — красивая вся, словно киноактриса с обложки журнала. Где-то я ее видел. Она помахала отцу рукой и взлохматила мои вихры. От нее пахло такими духами, что у меня закружилась голова.
— Я в курсе, — сказала она и остановилась, выжидая.
Но отец ничего не собирался объяснять.
— Бывает и хуже, — сказал он и пожал плечами.
— Позвони, я постараюсь придумать… Что-нибудь.
— Не стоит.
— Твой сын?
Она уехала в длинном блестящем «ЗиС-110», оглядев меня любопытными глазами. Отец ей не ответил, не попрощался. Он, верно, и не заметил, куда она делась. Он прикуривал сигарету.
Мы долго ждали такси и смотрели на дорогу, как смотрят вслед уходящему поезду. Поезд уходит, а ты остаешься. И никто не знает, как хочется уехать. И не имеет значения, куда он идет.
Через весь город мы добирались домой на такси. Нас ждала мама. Она была сердитая и ласковая. И знала о проигрыше: один из футбольных приятелей успел позвонить.
Друзья-предатели называла она их.
Мама любила нас обоих. Она и сейчас любит и скрывает это. Но слишком часто она оставалась права. И не понимала футбол.
9
Последние годы отец играл со своим оркестром в маленьких ресторанах. Администраторы были рады, и поначалу отношение их к программе, составленной сплошь из джазовых вещей, можно было считать снисходительным. Приток гостей усиливался, нарастал, радуя директора. Но тип посетителя неизменно и скоро менялся. Заведение не выполняло план. Начинались сложности. Заискивания, уговоры, угрозы, доносы и, наконец, скандалы. Оркестр перебегал в другое место: все повторялось сначала. Бесконечно это длиться не могло, но им удалось закрепиться в старом «Поплавке», который был обречен на слом городскими властями.