Мотылёк
Шрифт:
Его остановила «ночь» в красных лентах и тихо сказала:
– Кого ищешь? Меня?
Молодой человек вздрогнул и пристально посмотрел в глаза, сверкавшие из прорезов бархатной маски.
– M-me Кар…
– Потише!
Он предложил ей руку, и они пошли по залу.
– Муж здесь?
– Здесь. Но он не знает моего домино.
– Ты сердита на меня?
– А ты влюблён в Вареньку? – с упрёком произнесла она.
Он покраснел и сделал большие весёлые глаза.
– И не думал!
– Лжёшь. Я видела у фотографа её портрет. Тайно снималась для тебя… Видишь, я всё знаю!
– Знаешь. Но прошу тебя – секрет… Об этом никто не должен знать. Право, я ещё только предположение сделал… А от предположения до предложения…
– Да за тебя не отдадут!
– Не отдадут, сам возьму.
Она засмеялась.
– Ну, а со мной как ты поступишь?
– Как всегда. Поцелую, при случае.
– Так являйся завтра утром, когда муж в палате… В одиннадцать часов.
– Буду, буду…
Он блеснул счастливыми глазами и нежно сжал руку молодой женщине.
Музыка гремела, и пары всё кружились.
Дон Кихот пускался по временам вприсядку под звуки польки.
Благодаря пёстрым костюмам дам, зал, казалось, был полон георгин, роз, пионов, и чудилось, что какой-то тёплый гармоничный ветер колеблет розовые, голубые, палевые и тёмно-красные лепестки этих крупных цветов, превращаясь иногда в вихрь и смешивая их в разноцветный колоссальный букет.
В глубине зала лёгкий оранжевый туман окутал собою люстры: было пыльно.
Под хорами, откуда неслись звуки скрипок, кларнета и контрабаса, толпились мужчины в чёрном. Там же, впереди, сидели незамаскированные дамы и мамаши юных домино.
Ракович расстался с m-me Карасёвой, когда началась новая кадриль, и опять пустился в поиски за Этелькой.
Но Этельки всё не было. Должно быть, она уехала, найдя другого кавалера.
Он скучал, танцы не развлекли его. M-me Карасёва два раза подходила к нему, и два раза они толковали о завтрашнем утре. Наконец, он стал избегать её.
Было двенадцать часов. Тихая радость, которую он испытывал в начале бала, сменилась в нём желанием спать. Он зевал.
Маски неинтересны, знакомых между ними почти не было, Этелька исчезла. Он подумал, что единственные десять рублей его останутся целы, и решил ехать домой, чтоб не проспать утра.
Зал стал понемногу пустеть. В провинции, да ещё глухой, не понимают бессонных ночей. Впрочем, бал должен кончиться ещё часа через два.
Ракович уже направлялся к дверям, как почувствовал во всём организме приятное сотрясение, широко раскрыл глаза, живо обернулся – и остался.
В зал впорхнула новая маска.
Она была среднего роста, с обнажёнными до розовых локтей руками, затянутыми в белые перчатки. Ножки у неё были маленькие, шея – тонкая, смугловатая, и узкие плечи: казалось, им тесно в их крепкой как атлас свежей коже, оттенённой молочной кисеёю фантастической сорочки. Мягкие локоны пышных золотисто-льняных волос покрывала стеклярусная шапочка, сверкавшая наподобие диадемы и украшенная двумя длинными рожками из павлиньих перьев. В походке и манере держать себя и в её фигуре было что-то миловидное – развязность, не совсем ещё свободная от застенчивости, изобличавшая девушку, только что переставшую быть девочкой. Она подвигалась прямо по направлению к Раковичу. Её шёлковая алая юбочка с чёрным шашечным рисунком была как-то по-детски коротка, пояс сверкал блёстками и бисером, и на груди сияла золотая перевязь, а за спиной стояли два маленьких газовых крылышка.
Армейский офицер стремительно подбежал к ней, и было слышно, как он простуженным голосом произнёс:
– Божественный Мотылёк!
Он закружил её в бешеном вальсе.
Ракович с досадой ждал своей очереди.
Но два другие офицера отняли у него на этот раз счастье танцевать с Мотыльком. Мотылёк переходил с рук на руки и порхал по залу с увлечением и странной неутомимостью.
Вальс кончился.
Ракович, наконец, улучил время и подошёл к Мотыльку. Но Мотылёк был нем. Хорошенькая душистая ручка его опёрлась на руку молодого человека, который говорил, говорил, говорил, без всякого, однако, успеха. Мотылёк пристально только смотрел ему в лицо и иногда, казалось, насмешливо кивал своей красивой головкой, немножко наискосок как птичка.
Ракович забыл и об Этельке, и о m-me Карасёвой, и о невесте, и о хозяйской племяннице Кате. Он чувствовал потребность как можно дольше быть возле этого грациозного и молчаливого существа, глядеть на его тонкое, стройное тело, держать его нежную, хрупкую ручку, осязать при поворотах загорающимся локтем его грудь.
Он протанцевал с ней кадриль и мазурку, и когда она уносилась с кем-нибудь по залу в вихре польки, Ракович ревновал.
Но Мотылёк каждый раз возвращался к нему, и лицо молодого человека расцветало. Голос его был полон ласки, он говорил с лихорадочным возбуждением, неожиданно для самого себя отпускал удачные остроты и пересыпал свою речь стихами. Его почтительность, в соединении с его прекрасною наружностью, произвела на Мотылька впечатление.
Между тем зал всё пустел. Жандармского адъютанта уже не было. Дон Кихота, который вздумал стать кверху ногами, выводили, и он кричал:
– Хорошие порядки! Либе-р-ально! Н-нечего сказать! После этого – где свобода л-ли-личности?
Дурак глядел на эту сцену и робко позванивал бубенчиками. «Ночь» в красных лентах подошла и пожала Раковичу руку на прощанье. За столиками между колоннами и в амбразурах окон ужинали.
– Однако, таинственная маска, – сказал Ракович Мотыльку, – ты слишком много молчишь! Какой талисман откроет твой ротик? Может быть, крылышко цыплёнка будет счастливее меня? В самом деле, Мотылёк, не хочешь ли скушать чего-нибудь?
Маска молчала.
– Ты одна здесь?
Она утвердительно кивнула головой.
Он повёл её за собою, и они поместились в углублении окна. Лакей, который знал Раковича, ибо каждый раз получал от него рубль, мгновенно подал ужин. Ракович был секретарём съезда мировых судей, но его считали все богатым аристократиком – так он бросал деньги зря; и он пользовался всюду кредитом.
Мотылёк съел немного белого соуса и несколько раз прихлебнул из бокала. Вино понравилось Мотыльку. Во время еды и питья гантированная ручка придерживала кружево атласной полумаски, и Ракович видел, как там двигается остренький подбородок, нежный и розовый как мышиная мордочка.