Чтение онлайн

Среди таких постепенных, не сразу улавливаемых перемен, городские звуки. Ежедневные, обычные. Мы почти не замечаем их, привыкая. Утреннее шарканье метлой по асфальту или лопатой по заснеженному тротуару. Это дворник торопит рассвет. Летними ночами слышен медленный ползущий шум поливочной машины. Звон трамвая на повороте. Шаги прохожих — они слышнее вечером или ночью.

Давайте прислушаемся. Кажется, пошел дождь. Он постукивает по соседней крыше, по жести подоконника. О, да это уже, похоже, ливень! Слышите, как он отдается эхом в глубине двора, как шлёпает по листьям деревьев?..

Где-то далеко-далеко, кажется, на мосту, прогрохотал трамвай. Звон трамвая — первое, что приходит на ум при мысли о характерных городских звуках. А ведь трамвай появился в Петербурге только в начале нашего века. И значит, два столетия звон его не вливался в хор городских голосов.

Мы все уверены, что шум в нашем городе с каждым годом всё усиливается. А между тем есть удивительное воспоминание Льва Успенского:

«Году в четырнадцатом, весной, мне как-то пришлось поехать к одному моему однокласснику, жившему в Юкках. Перед сном, тёплым, но ещё темноватым вешним вечером, мы вышли подышать на крыльцо. Вокруг стояла глубокая, спокойная тишина: речку к ночи схватило морозом, ветра не было… Чему же шуметь? И всё же, когда мы тихо постояли на крылечке, до нас стало доноситься откуда-то издали непонятное тяжкое рычание. Чем дольше мы молчали, тем оно становилось явственней: не то грохот отдаленного водопада, не то могучий прибой, бьющийся за горизонтом о нависшие над морем скалы. Какой-то стихийный гул, сосредоточенный в юго-западной части небесного свода.

Я прислушивался не без некоторого смущения; мой друг — хозяин — не обращал на шум ни малейшего внимания.

— Слушай, а что это там рычит так? — наконец не утерпел я.

— Вот это? Так: „У-у-у-у“? Да Петербург. Это, когда тихо, всегда слышно… Время же позднее, ломовики теперь как раз порожняком домой гонят. Ты же знаешь, какие у них колеса… Обиты шинами по вершку толщиной, дуют по булыге рысцой… Вот и грохочут…»

В 1900 году в Петербурге ломовых извозчиков числилось 26 485. В 1913 году их число выросло вдвое. Более двухсот тысяч пудовых колес издавали грохот, который теперь и не передать; возле мостов, у рынков он оглушал непривычного человека.

Когда об улицах Петербурга говорили, что они звонкие, гулкие, видимо, имелось в виду не только пространство, но и цокот копыт по булыжной мостовой. Ведь и Пушкин писал о грохоте Медного Всадника «по потрясённой мостовой».

Но цоканье извозчичьих лошадок было кокетливым, нежным. Этому цоканью мастерски умели подражать мальчишки, играя в лошадки и щёлкая языком. Стук копыт был непохожим в дождь и в сухую погоду. Осенью городские площади были наполнены «мокрым цоканьем» — дождевым. Мягкий, еле слышный звук двух катящихся колёс по торцам, сопровождаемый глуховатым топотом копыт. Ломовые погоняли лошадей, щёлкая вожжами.

Вот как «слышится» Петербург первого десятилетия нашего века в стихотворении Саши Черного:

Вот звуки, которые стали постепенно возвращаться в Петербург. Всё больше оживает храмов, так долго молчавших, и колокольный звон, особенно вечерами, разносится по городу.

Хорошо ли, плохо ли, но нынешнее время вернуло и голоса газетчиков, выкликающих названия газет, новости. А вот звуки точильного колеса уличного точильщика, звон колокольчика, возвещающего о том, что привезли керосин, как-то незаметно исчезли. Зато теперь иногда что-то срывается в стоящем у обочины автомобиле, и вся улица оглашается тревожной сигнальной сиреной.

Казалось, что фабричные и заводские гудки долго ещё будут призывно звучать по утрам разными голосами, однако они замолчали. Как и паровозные гудки.

У Анны Ахматовой есть строчки:

Паровиками называли маленькие паровозики паровых линий городских железных дорог. Одна из них шла почти за город мимо Скорбященской церкви недалеко от Стеклянного завода, мимо фабрик, мастерских, мимо корпусов Обуховского завода. Локомотив тащил вагоны коночного типа, некоторые с империалами или открытые, летние.

Одним из самых «типичных» уличных звуков Петербурга перед первой мировой войной было треньканье трамваев. Первый звонок кондуктор давал перед тем, как трамваю тронуться, — дергал за верёвку, которая шла от входа к звонку у вагоновожатого. Вагоновожатый сигналил прохожим ещё одним звонком, соединённым с ножной педалью. Здесь он звонил часто и настойчиво, и звук этот был привычным на улицах с трамвайными линиями.

Он и теперь слышен на петербургских улицах — звон трамвая. Именно он возвестил о возвращении города к жизни, когда Ленинград очнулся от блокады.

Еще многие петербуржцы помнят, как трамвай ходил по Невскому проспекту. Владимир Ладыженский в стихотворении «На Невском» писал в 1910 году:

Городской звукоряд во многом изменился с того времени, но что-то осталось. Ведь уличные звуки — это ещё и состояние города: тревожное, напряжённое или спокойное.

По-прежнему на Неве ночами перекликаются низкими голосами пароходы. Особенно хорошо они слышны на Васильевском острове. Почему-то становится тревожно, точно перед расставанием. Но трудно даже представить, что Фонтанка в начале века оглашалась свистом, шипением пара и командами капитанов — по ней ходили маленькие пароходики Финляндского пароходного общества с открытыми машинами.