Чтение онлайн

Не разуваясь, я прошла в кухню, бросила покупки на стол, открыла холодильник.

–  Вот! Я вернулась, - сказала я.
– Я с тобой. Уже не страшно. Уже не одиноко… Я понимаю, тебе страшно. Тебе очень странно. Но в смерти нет ничего страшного.

Я таскала из комнаты грязную посуду, мыла ее и рассказывала ему про свой долгий день. Про Арину («Зря ты с ней так!»). Про Инну («Ты ей понравился»). Я рассказывала ему про Байковое кладбище («Там так спокойно…»), про дедушку Саню («Вы обязательно познакомитесь с ним»). Я застыла с грязной тарелкой в руках…

Я вспомнила!

Я уже говорила Андрею все это. Мы много говорили, у нас было много случайных ночей. Но все они были не важными. А не важные события, не важные люди стираются из памяти. Я рассказывала ему, что не боюсь смерти. Совсем. Смерть кажется мне намного уютней, чем жизнь. Быть может, дело в том, что только на кладбище и в театре я чувствовала себя так же спокойно, как дома. Гораздо спокойней, чем дома не помню уже сколько лет…

Нет, вы чертовски не правы, Игнатий Валерьевич! Театр - это антижизнь. И театроведение страшно похоже на кладбище - только находясь за пределами жизни, человек способен смотреть на жизнь философски, со стороны. Какой простой и понятный ответ.

Я была за пределами. В сумрачном постсмертельном мире. Я вымыла кухню и поставила вариться пельмени. Мои слова, рассужденья, поступки давно не были такими осмысленными. Я убирала квартиру - потому что должна была убрать ее перед приходом милиции. И говорила с Андреем, потому что должна была его поддержать.

Я не сошла с ума. У меня была тайна. Теперь их стало две. Андрей мертв. Но он жив - смерть ничего не меняет. Я всегда знала об этом. И я нужна Андрею потому, что об этом знаю одна только я.

–  Андрей, а ты помнишь!…

Я вспомнила! Мы сидели с ним в коридоре гостиницы, прямо на полу возле дверей его номера. Вначале мы стояли, но разговор не оканчивался. Не помню, о чем мы говорили, - помню, мы устали стоять и сели.

А потом Андрей заснул. На середине фразы его голова завалилась набок. Я пыталась разбудить его - он не реагировал на толчки, он сполз на пол и безмятежно свернулся калачиком. А я сидела рядом с ним до утра, полная самоироничной гордости, я охраняла его - я просто не могла бросить его, спящего посреди коридора.

–  Все, как тогда… Да?
– Я улыбнулась.

Я вспомнила ощущение еще до того, как выудила из памяти картинку истории. А секунду спустя вспомнила, о чем мы говорили тогда - о пьесах Ануя!

–  Хочешь, я их тебе почитаю?

Я бросилась в комнату. За пять минут я устроила там еще больший бардак. Я безжалостно вываливала из шкафов старые журналы и папки со своими статьями. На меня посыпалась моя жизнь.

Любовные письма, «…мой ангел, моя милая девочка. Люблю тебя. Твой Я». Кто писал это мне? Я не могла вспомнить!

Отпечатанный на глянцевой (а как же!) бумаге «Кодекс о Косте». «1. Все, что говорит Костя, - правда, которую надо изучать и передавать каждое слово его современникам и потомкам, из уст в уста. 2. Все, что делает Костя, - замечательно и всячески достойно подражания…» Я помнила, что писала это на полном серьезе, мне казалось, я несу миру некую истину. Я принесла кодекс Косте. Не удивительно, что он влюбился в меня. Какой простой и понятный ответ. Моя любовь сразу сделала наши отношения лживыми.

Я взяла с пола резюме для институтской газеты. «Главный редактор - Саня Красельникова. Родилась. Жила-была, влюбилась раз, два… третьим был Театр. Люблю больше жизни!» Еще одна ложь.

Моя жизнь лежала у моих ног грудами мусора. Двухтомник Ануя стоял в дальнем ряду. Он был моей правдой. Мне не пришлось искать нужный отрывок, он был заложен сложенным вдвое листом. Чернеющая опечатками, моя курсовая.

«Молодой человек, присутствующий на сцене с начала пьесы и представляющийся позже господином Анри, выписан автором с особенной любовью и нежностью, и текст, вложенный в его уста, контрастен всему, что говорят окружающие. Все они борются за что-то, стремятся к чему-то, он - сторонний наблюдатель, не заинтересованный ни в чем, потому что знает финал. Он - Смерть. И именно он - ключ к пониманию «легкомысленного» Ануя».

Хоть раз я оказалась права. Стоило мне получить вожделенные пьесы Ануя, они оказались ключом к пониманию всей моей жизни.

Как и я, Жан Ануй считал жизнь - местом, где жить почти невозможно. Как и я, он неприкрыто презирал ее. Как и я, Ануй принимал всего одну ее форму «жизни-театра», где все забавно и понарошку. Как и я, Жан Ануй был бесконечно влюблен в Смерть.

–  Слушай, - распахнув книгу, я подсела к Андрею.
– «Смерть никогда не причиняет нам боли. Смерть ласкова… Это жизнь причиняет нам муки».

Я уже читала Андрею этот текст - наизусть - в коридоре гостиницы. Все было как тогда. Словно в «Эвридике» Ануя, по велению Смерти, жизнь пошла вспять, и Орфей снова встретил Эвридику на перроне вокзала.

–  «Почему ты ненавидишь смерть? Смерть прекрасна». Какие бесконечно знакомые слова. Только вчера Андрей говорил их со сцены. Самый нежный, самый добрый, самый мудрый из всех персонажей Ануя, господин Анри - ангел Смерти появлялся из тьмы.

Подымался тяжелый, пропахший пылью занавес, обнажая «зеркало сцены», и за этой невидимой границей открывался мир бесконечный, волшебный. Мир, который я отчаянно любила за то, что все страдания, ошибки, потери там были логичны и оправданны. В то время как моя абсурдная жизнь напоминала бесконечную «мыльную» оперу, где мог быть только один хеппи-энд - смерть.

«В жизни не бывает хеппи-эндов, не бывает счастливых концов!» - говорила я Андрею у дверей его номера.

Ему предстояло сыграть г-на Анри. Он плохо понимал, как играть Смерть, тем паче - Счастливую Смерть.

«У всех жизней один конец. А хеппи-энд - только стоп-кадр. Занавес. Я поступила в театральный, я была счастлива. Опустите здесь занавес - вот вам счастливый финал. Хеппи-энд - это когда не надо жить дальше. А что значит не жить дальше? Умереть. Об этом и написана «Эвридика» Ануя. И твой герой предлагает Орфею и Эвридике умереть - потому что это единственный способ быть счастливыми. Жизнь мучает их, терзает… Ты - их единственный друг!»