Чтение онлайн

— Не буду, спасибо.

В дверях она не выдержала и разрыдалась.

Я проводил ее взглядом. Другой учитель тут же бы выбросил ее из головы, а я не мог. Я продолжал думать о ней, так как во время этого короткого разговора понял, что Джули Виткомб очень на меня похожа. Мы с ней принадлежим к тому людскому племени, в котором принято принимать любое поражение как личную месть Судьбы. Она не забудет Клайва О’Рурка, имя этого мерзавца навсегда останется в ее памяти. Вот так же и я не могу забыть свою бывшую девушку. Когда-нибудь и Джули Виткомб, пройдя до конца тернистый путь высшего образования и получив ученую степень, почувствует, что достаточно настрадалась из-за всех этих Клайвов О’Рурков, что ее сердце до краев наполнено горечью и теперь она готова стать преподавателем.

Послышался детский крик, что-то вроде «У-урра-а-а!!», который сигнализировал, что Кевин Росситер сменил род занятий и теперь носится по дальней раздевалке голяком, натянув трусы на голову. Мне не хотелось выяснять причины такого неожиданного прилива энергии, а тем более — собираться с силами и поделом его отчитывать, ведь выходные уже почти начались, поэтому я глубоко вздохнул, незаметно проскользнул в крохотную тренерскую и закрыл за собой дверь.

Порывшись в сумке, я нащупал сигаретную пачку, слегка смявшуюся под грузом учебников, — в пачке оставалась одна сигарета. Я мысленно подсчитал павших: пять по дороге на работу, две в учительской перед уроками, три на утренней перемене, десять — в обеденный перерыв. Всего каких-нибудь три года назад я курил только за компанию, а теперь дымлю так, что со мной невозможно общаться, при этом непонятно, что хуже — то, что я сегодня вдохнул столько никотина, что и слон заполучил бы рак легких, или то, что я обратил на это внимание лишь сейчас.

Затянувшись, я расслабился и решил, что останусь в своем убежище, пока дети не разойдутся по домам. Через полчаса крики и вопли сменились мягким гулом, потом и он стих. Приоткрыв дверь, я выглянул наружу посмотреть, не пора ли мне уходить. Не пора. В раздевалке сидел Мартин Акер. Он был почти одет, только никак не мог натянуть штаны. Потому что ему мешали ботинки.

— Акер!

Мартин испуганно оглядел комнату, не сразу догадавшись, кто говорит, и наконец повернулся ко мне.

— Тебе не надо домой? — поинтересовался я.

— Надо, — уныло протянул он.

— Ну так иди домой!

За считанные секунды он сбросил ботинки, натянул штаны, обулся опять, схватил свои вещи и с криком «Счастливых выходных, сэр!» вылетел из раздевалки.

В магазинчике, что по дороге к метро, всем заправляла одна-единственная толстушка азиатской наружности. В данный момент она была занята тем, что пыталась обслужить одновременно трех покупателей, не спуская при этом глаз с двух парней из моей школы, уже давно топтавшихся возле журнала «Раззл», который кто-то предусмотрительно положил на верхнюю полку. Когда подошла моя очередь, она, не отрывая взгляда от мальчиков, нащупала «Мальборо Лайтс» и положила передо мной на прилавок. На этом этапе сделка и застопорилась. Обертки от «Твикса», рваная фольга от пачки сигарет, какой-то пух — ничего более похожего на деньги у меня в карманах не оказалось. Продавщица, неодобрительно прищелкнув языком, положила сигареты обратно на полку и, прежде чем я успел хотя бы извиниться, принялась пробивать пакет леденцов следующему покупателю. Пробираясь к выходу мимо мальчишек, которые добрались-таки до вожделенного журнала и теперь разглядывали картинки с выражением бесконечного восторга на лицах, я молча обругал себя за нерациональное использование обеденного перерыва. Надо было сходить к банкомату на Хай-стрит. Я же вместо этого курил сигарету за сигаретой в учительской и думать не думал о грядущей перспективе, а теперь у меня кончились сигареты, в кармане ни гроша и я горячо раскаиваюсь в собственной непредусмотрительности…

Я вышел из магазина — сырой и холодный гринвудский вечер принял меня в свои объятия. Неисправные фонари мигали, как огни на дискотеке, и в их унылом свете я заметил трех женщин. Они привлекли мое внимание потому, что, едва завидев меня, резко замерли на месте, а одна даже негромко ойкнула от удивления. Еще через пару секунд я сообразил, что их так ошеломило: это были вовсе не женщины, а девочки. Школьницы, которым я преподавал английскую литературу.

— Соня Притчард, Эмма Андерсон, Пулави Хан, подойдите сюда! — приказал я.

Что бы ни подсказывал им здравый смысл (а именно: «Бежим! Спасайся кто может!» или «Не обращай внимания, это тот учитель, от которого вечно несет „Поло“ [3] »), они послушались, хотя и без особой охоты. Обиженно шаркая ногами, они подошли ко мне с выражением бесконечной скорби на лицах, заранее предвкушая то занудство, которое им сейчас придется выслушать.

Пулави взяла слово:

— А мы ничего не делали, сэр.

— Ничего такого особенного не делали, сэр, — поддержала подругу Соня.

Эмма молчала, надеясь, что я не замечу, как она прячет руки за спину.

— Эмма, повернись, пожалуйста, — строго сказал я.

Она не пошевелилась.

— Сэр, ну вы же ничего не можете нам сделать, — тоскливо протянула Соня, — когда мы не в школе, мы вне вашей юрисдикции.

Я обратил внимание на слово «юрисдикция». При других обстоятельствах меня бы приятно поразило, что одна из моих учениц знает такое умное слово. Впрочем, подобные выражения часто использовали герои сериалов типа «Ночи Малибу» — скорее всего, именно оттуда Соня его и выудила. Вот если бы она сказала что-нибудь, что нельзя услышать в популярной передаче по телевизору, прочитать в желтой газетке или перенять от одноклассников, например «юриспруденция», тогда она наверняка снискала бы мое глубочайшее восхищение.

— Ладно, — сказал я, изображая отчаянную скуку, — как хотите. Но в понедельник я вам не завидую.

Мне пришло в голову, что я веду себя как последняя сволочь. В конце концов, они правы — они не в школе и их дела меня не касаются. В свое оправдание я мог сказать только одно: когда мне нечего курить, я становлюсь старым ворчливым придурком, которому нравится изводить подростков.

— Но так же не честно, сэр! — возмутилась Пулави, и ей трудно было отказать в правоте.

— Такова жизнь, — бросил я со злорадством, самодовольно раскачиваясь на каблуках. — Жизнь вообще штука несправедливая, всегда такой была и всегда будет. — Я повернулся к Эмме. — Ну, покажешь мне наконец, что у тебя в руках?

Эмма неохотно повиновалась. В руках она держала три зажженные сигареты, угольки которых ярко светились в сумерках.

Я громко и неодобрительно поцокал языком — точь-в-точь как моя мама, которая вот уже четверть века подобным образом выражает свое неодобрение мне. Всю эту неделю я только и делал, что подражал разным людям — моей матери, учителям из «Гранж Хилл» [4] , Маргарет Тэтчер, — пытаясь хоть как-то держать юное поколение в руках.

— Вы же знаете, что курить вредно, — завел я педагогическую шарманку.

— Да, мистер Келли, — угрюмо ответили девочки хором.

— Вы прекрасно знаете, что от этого умирают.

— Да, мистер Келли.

— Тогда потушите их немедленно.

Эмма бросила сигареты на землю — «Бенсон энд Хеджез», насколько я успел заметить, — и затоптала их каблуком.

— На этот раз я вас отпущу, — объявил я, с сожалением глядя на Эммины туфли, — но больше мне не попадайтесь.

— Да, мистер Келли, — ответили они.

Я поднял с тротуара сумку и направился к метро, на какое-то мгновение чувствуя себя Джоном Уэйном в роли Рустера Когберна, который только что одной левой расправился с бандой опаснейших головорезов, но через несколько шагов я остановился, повернулся и сдался на милость победителя.