Моя любимая девочка
Шрифт:
– И все-таки у вас нет алиби, – я продолжала упорно гнуть свою линию.
– Это еще ничего не доказывает, – парировал Артемий Владимирович.
– Татьяна Александровна, объясните, пожалуйста, на чем все-таки ваши слова основаны, – вступил Аркадий.
– Хорошо. Я объясню. У всех, кроме Артемия Владимировича, либо отсутствуют мотивы, либо есть алиби. А подозреваемых было много. После отпадения многих версий я поняла, что убийца – кто-то из близких, потому что Наташа мало с кем общалась и посторонние люди, которые могли ее убить, все проверены. А у Артемия Владимировича есть мотивы, а алиби как раз нет.
– Но зачем папе это было нужно? – с дрожью в голосе спросила Настя.
– Я так полагаю, что ради вас. Он же единственный знал о вашей связи с Аркадием. Хотя пускай он сам все расскажет.
– Бред, – коротко прокомментировал Артемий Владимирович. – Ничего я рассказывать не собираюсь. Если у вас есть железные улики, то будьте добры их представить. И вообще в этом случае я вам советую прийти с милицией. А сейчас я хочу лечь.
С этими словами он поднялся и ушел в свою комнату. Повисла гнетущая тишина, которую нарушила Алевтина Михайловна.
– Татьяна Александровна, – нерешительно начала она. – Я все-таки думаю, что вы ошибаетесь. Вы извините, но я попрошу вас уйти.
– Конечно, – тут же согласилась я. – Я свои выводы сделала, а дальше пусть разбираются те, кому это по закону положено.
– Вот именно! – подняла вверх палец тетя Рита. – А вам нечего здесь воду мутить. Господи, мало того что доченьки родные такие подарки преподнесли, так еще и посторонние будут вмешиваться. Уехать тебе надо, Аля, отдохнуть!
– Ты уж не трындычи, – со слезами отмахнулась Алевтина Михайловна.
Я же тем временем попрощалась с Настей и Аркадием и ушла.
Последующие несколько дней мало изменили ситуацию. Мельников сообщил мне, что Полунина несколько раз допрашивали, но он твердил только одно: он не виноват, он не убивал, и намекал на то, что он очень, очень болен и поэтому не понимает, почему его подозревают.
Милиционеры не стали проводить допрос с пристрастием, проявив милосердие. К тому же семья: и Алевтина Михайловна, и ее сестра, и Аркадий с Настей, и даже Иннокентий Станиславович – все были против того, чтобы выбивать из него признания.
– В общем, все закончилось ничем, Таня, – разводил руками Мельников. – Не колется он, и все. Может, и не он совсем.
– А кто тогда еще? Ты же сам говорил, что удар был нанесен слабый, как будто женщина била. А этот Полунин – он и есть по силе своей физической женщина.
– Таня, дело в том, что улик нет. Нет, и все! Ни единой! Никто его там не видел, соседи в один голос утверждают, что не было его там в то утро. И из его соседей мы тоже ничего полезного не выудили. Никто ничего не видел.
– А как же Коротков?
– Коротков твой сидит.
– Но он же не убивал, Андрей!
– Пока будет сидеть, – сказал Мельников. – Может быть, оправдают за недоказанностью. Судом присяжных.
– Но ведь он же не виноват!
– Я сказал – будет сидеть! – подражая бравому Глебу Жеглову, пробасил подполковник. – Ничего страшного, может быть, в тюрьме станет меньше язвить. Там его быстро того… отучат.
После этого разговора с Мельниковым я совсем потеряла покой. Мне не давало покоя то, что дело не было доведено до конца. Пусть я стопроцентно была убеждена в виновности Полунина, мое мнение ничего не решало. Даже если бы не удалось доказать его вину – бог с ним! Но дело было в другом: вместо него в тюрьму вполне могли посадить невиновного человека. И я решительно направилась к Полуниным.
На мое удивление, Артемий Владимирович согласился со мной поговорить. Однако говорила преимущественно я одна. Полунин выглядел совсем плохим и с трудом мог произносить слова. Я, обычно спокойная, на этот раз довольно эмоционально описала ему положение Виталия Короткова.
– Я прошу вас подумать хотя бы о том, что по вашей вине страдает совершенно посторонний человек. Он может провести в тюрьме несколько лет. Только из-за своей неосторожности, но не вины!
Полунин никак не реагировал. Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Побившись еще немного, я увидела, что он спит, поднялась и ушла.
Спустя несколько дней я сидела у себя дома на диване и щелкала кнопками телевизионного пульта в тщетной попытке найти что-нибудь интересное, хотя все это меня не волновало. Честно говоря, чувствовала я себя не очень хорошо, оттого что, пожалуй, впервые в своей практике, будучи стопроцентно убежденной в виновности одного из персонажей, я ничего не могла предпринять, чтобы вывести его на чистую воду. Слов нет, самолюбие мое было задето, и я старалась в последнее время пустить ситуацию, что называется, на самотек, в надежде, что потом решение придет само собой. Другого выхода у меня не было.
Еще одна мысль, которая не давала мне покоя, заключалась в том, что мой клиент Виталий Коротков по-прежнему не был освобожден. Он так и продолжал находиться в СИЗО, улики против него были очень серьезными, и я мучилась угрызениями совести, словно в этом была моя прямая вина.
Несколько раз мне звонил Альберт Веселовский и очень просил сделать все возможное, но я не представляла что. Мне казалось, я уже все сделала, и не понимала, честно говоря, почему мои гадальные кости в последний раз были настроены столь позитивно. Веселовский полностью оплатил мои услуги, но… Меня даже мучили угрызения совести, потому что я считала, что не отработала эти деньги.
Коротков за эти дни уже весь извелся. Когда я навестила его в последний раз, он недвусмысленно намекнул, что еще несколько дней, и он за себя не ручается. Зная эмоциональную натуру Виталия Владимировича, я боялась, что от него в момент отчаяния можно ожидать чего угодно – от попытки совершить нападение на вооруженную охрану до попытки самоубийства. Ни тот, ни другой вариант меня не устраивал, тем не менее помочь ему я пока была не в силах. У меня просто не было возможностей.
Я уже даже в душе признавалась себе, что, видимо, придется смириться с тем, что на сей раз убийца не будет наказан. В принципе, мне казалось, что я понимаю мотивы Артемия Владимировича и не так уж его осуждаю, но все-таки статус-кво должен быть восстановлен. И вообще, умышленное убийство – тяжкое преступление. Для его оправдания должны быть очень веские основания, а их не было. И меру вины его пусть определяет суд. Но вот для суда-то как раз и не было оснований.