Мрак
Шрифт:
Моему заместителю т. Анисимову организовать бригады по сборке (так. – В.Л.) грибов, ягод и щавеля путём заключения договоров со школами, с ремесленным училищем, с пионерскими лагерями, с колхозами и единоличниками не позднее 1-го июля 1942 года.
Руководителям децзаготовок ОРС'а т. ИВАНОВСКОГО предупреждаю, что установленный мною план улова рыбы 50 тонн на ё942 год должен быть выполнен безусловно.
Учесть тов. ИВАНОВСКОМУ ошибки, допущенные им при невыполнении плана за май месяц.
План мероприятий, обеспечивающий безусловное выполнение улова рыбы 50 тонн, представить моему заместителю т. АНИСИМОВУ.
План сбора грибов, ягод и щавеля, представленный ОРСом, утвердить с моими изменениями и добавлениями.»
Тётя Тоня пишет: «Сегодняшним молодым это трудно представить, – когда я пошла в 1-й класс, у меня не было сумки для тетрадей и книг, я завязывала их в мамин поношенный платок и ходила в школу босиком, у меня не было своей детской обуви, я донашивала после кого-нибудь. Первые мне купленные хромовые ботинки я обула, когда училась в 7 классе, первый жакет на вате из остатка после пиджаков старшим братьям Васе и Мише мне сшили, когда я училась в пятом или в шестом. Первые пальто, зимнее и демисезонное, мне купили брат Миша и твой отец, Валера, когда они пришли из Армии, и в этих пальто я уехала учительствовать в 1937 году. Я была одета всегда хуже всех, потому что я крестьянская дочь, а подруги мои, скорей не подруги, а одноклассницы, дочь попадьи, дочь купца Плотникова, сбежавшего за границу, дочери заводских рабочих и служащих. У них мода платьев была другая. А я выпарывала из маминых юбок целые неизношенные полосы, красила их обычно в синий цвет и сама, начиная с 4 класса придумывала себе моду, и шила на швейной машине. Сама шила маме юбки, а твоему папе помню сшила матроску (мода тогда пошла) из нижней белой рубашки, а воротник синий с полосками, и манжеты он принёс, отдал утром и сказал: «К вечеру чтоб сшила». Я наверное в 5—6 классе училась, сроду не знала как этот проклятый воротник пришить так, чтоб не на бок. Потом догадалась и к вечеру было всё готово. Вот так, Валерочка, самой не верилось, что смогла. А он же шутник был, весельчак, засмеялся и говорит: «Если бы не успела, казнил бы!»
Возле дома висит на деревянном заборе зелёный почтовый ящик, приколоченный отцом.
Хотел написать «приколочен на заплоте», что было бы справедливо для сибирской этнографии, но пока ящик прибит по адресу: город Соликамск, улица Калийная, дом 184.
Для мало читающих оговариваюсь: это не электронный почтовый ящик, письма в нём лежат, заклеенные в конверты, они бумажные.
Оговорка могла бы звучать красивше, ну, типа как у Пушкина «неоконченный роман в письмах», здесь – роман в железном почтовом ящике, и начинаться мог словами профессора Чанышева из МГУ: «Помни, что ты небытие своего небытия! Если ты не гений, то неважно, кто ты. …Небытие окружает тебя со всех сторон.»
Гениальный Платонов как-то заметил: «По моему глубокому убеждению, достаточно собрать письма людей, слегка коснуться их разумной рукой и получится новая литература мирового значения.»
Что ж…
Я собрал письма людей… а до кучи (см. логический парадокс Евбулида «Куча») телеграммы, извещения, повестки, открытки… много открыток, можно писать «роман в открытках»…
С них и начнём, сохраняя правописание и стиль оригинала.
«Дорогая Надичка. Поздравляю тебя с праздником Октября и всех твоих детей. Желаю тебе крепкого здоровья, хорошего настроения, а у меня большое горе, похоронили Тиму, умер 2/X, а хоронили 4/X. Подробности письмом. Целую Клава.
Надя, 8/XI 40 дней и сразу уеду к Ниночке»
«Дорогие мои Галина Никитична и Надежда. Поздравляю Вас с праздником великой Октябрьской революции, от души желаю Вам отличного здоровья, долгих лет жизни, с праздничным приветом Клава сильно соболезную Вашему горю, знаю как это тяжело, крипис мая дорагая подружинька, судьба (нрзб. – В. Л.) так резко повернула Галина Ник жду к новому году Вас Клава (нрзб. – В. Л.) приедит.»
Возможно, скан удобней для читателя:
Как-то мы с отцом году в пятьдесят третьем заночевали в Боровой. Побыли у тёти Кати Негодяевой, пошли к тёте Тане… Перед Троицей. Я ещё в школу не ходил. Отец предпоследний в семье, после него только младшая Тоня идёт, тётя Тоня. Старшие сёстры по старой привычке посмеивались над братом. Пока сидели за столом, вспоминали как он в юности на балалайке играл, песни перед девушками распевал, частушки сочинял, хороший был паренёк, слушался старших…
На фронте отец научился водку пить, материться, получил звание лейтенанта, в сорок третьем году вступил в партию, был ранен, осколки под лопаткой носит (давал мне пощупать) немного посеръёзнел, а отношение сестёр к нему осталось прежним, будто и войны не было, и вообще ничего не происходило после детства.
С вечера договорились, что рано утром пойдут в Городище на службу. В Усть-Боровой церковь разломали, верующие ходили по праздникам за двенадцать километров в село Городище. Из Боровой через Боровск в город Соликамск, из Соликамска – в Городище.
Утром на свежую голову отец сообразил, что такое паломничество коммуниста не красит, тем более совершать его придётся с малолетним сыном, что, наверное, является отягчающим обстоятельством. Сообразил, поморщился, осколки, видно, пошевелились, но промолчал. Тётя Катя и тетя Таня, обе Негодяевы, за братьев Негодяевых замуж вышли, как только мы сошли с крыльца и вышли за ворота на зелёный конотоп, запели… Отец посмотрел по сторонам, взял меня за руку, напрягся.
Мы шли по улице Ульянова до пристани, где была автобусная остановка. Улица с деревянным тротуаром и со множеством проулков. Идти там минут десять. За эти десять минут сёстры, исполнив начатое у тётитаниного палисадника молитвенное песнопение, приступили к религиозной публицистике:
– Поза! – Вскрикнула тётя Катя.
Я вздрогнул.
– Поза-поза-вчера, в четверг, апостол Павел Христа отверг! – Громко, на всю улицу возгласила тётя Катя.
– Оюшки-оюшки! – Откликнулась тётя Таня, шлёпнув себя по щекам.
Я шёл уже спиной вперёд и от удивления открыл рот; тётя Таня, не меняя выражения лица, мне подмигнула.
– Пятница-распятица! – Опять в полный голос воскликнула тётя Катя.
– Ойё-ёшеньки, матушки-и-и!» – Запричитала тётя Таня, притопывая по деревянному тротуару.
Звякнуло кольцо калитки, к нашему шествию присоединились несколько бодрых старушек.
– Вчера была суббота, охранникам зевота, – на манер частушки пропела тётя Катя.
Тётя Таня мгновенно добавила в рифму:
– Прозевали ангелов, то-то!
– Воскресенье, проси прощенья! – в спину идущему впереди отцу крикнула тётя Катя.
– Прошу, сестрица, прошу… – Отозвалась, кивая головой, идущая следом за ней тётя Таня.