Мракобес
Шрифт:
Это случилось почти двадцать лет назад, таким же тихим летним вечером, как и во время вчерашних похорон. Отец Якоб вел службу в горняцкой церкви. Туда ворвались люди – грязные, с окровавленными руками, и следом за ними ворвалась в церковь большая беда и закричала о себе во всю глотку.
Эгберт, тогда еще подросток, завопил тонким голосом:
– Обжора рухнула!..
Все в один миг пожрала Обжора – и тихий вечер, и богослужение, и человеческий покой. Запах пыли и пота поглотил запах горящих свечей и ладана. Прихожане повскакивали со скамей, хлынули к выходу. В спешке сбили с ног отца Якоба.
До ночи раскапывали завал, потом стало темно, и пошли по домам. Только Эгберт и еще двое (теперь-то они уже умерли) возились всю ночь, ворочали камни. У Эгберта остался под завалом старший брат, кормилец всей семьи.
Утром никто не вышел на работу. Разбирались: кто первым додумался нарушить цеховой устав, работать на закате, когда всякую трудовую деятельность положено прекращать? Так ни до чего и не договорились; все виновные погибли вместе со своей виной.
Ожесточенно спорили: разбирать ли завал, доставать ли тела. Одни требовали, чтобы погибших извлекли из-под камней, предали христианскому погребению. Не собаки ведь, добрые католики. Разве они заслужили, чтобы их бросили в чреве Обжоры, как ненужный хлам?
Другие возражали: хватит смертей, мало, что ли, людей погибло уже из-за своей жадности? Шахта старая, укреплена плохо, кое-где деревянные распорки подгнили – не дай Бог, засыплет и живых, и мертвых, всех погребет в одной могиле.
Наконец остановились на вполне здравой мысли – освятить землю вокруг шахты и поставить на ней крест. Долго уламывали отца Якоба, который не упустил случая выторговать для церкви хорошую серебряную дароносицу. На том и ударили по рукам со святой католической церковью раменбургские горняки.
Обжору с тех пор, понятное дело, старались обходить стороной. Остановиться у черного креста – и то казалось дурной приметой.
Именно там Тенебриус выстроил себе хижину.
Иногда он приходил к началу работ, топтался возле шахтных стволов, вступал в беседу с людьми. Его вежливо выслушивали, угощали – неровен час рассердится Тенебриус.
Был он, по шахтерскому понятию, чем-то вроде духа-охранителя оттербахского рудника. К людям не добрый, не злой, а к руднику – по-хозяйски бережливый. И потому лучше его не гневить.
Иногда Тенебриус давал советы. К ним прислушивались – старик говорил дело.
Его знали все. Дюжина свирепых псов, охраняющих рудник по ночам, ели из его рук. И не было в Раменсбурге человека, который не помнил бы Тенебриуса таким, каким он был сейчас: глубоким стариком, мудрым недоброй, какой-то нехристианской мудростью, уродливым и страшным.
Бальтазар Фихтеле идет к руднику. Широким шагом идет, словно собрался пройти много миль, – бродяга.
Где тебя носило, Бальтазар Фихтеле, когда мать ждала тебя домой?
Рот до ушей, на поясе кувалда и три железных зубила, мешочки с проклятым пороховым зельем, запалы, кресало, все это болтается, вихляется, звякает.
Навстречу идет женщина, Рехильда Миллер, молодая жена старого Николауса Миллера. Лет двадцати трех, не старше. Копна пшеничных вьющихся волос, большие светлые глаза, крупный рот. Круглые белые плечи под тонким полотном рубашки, зеленый корсаж, красная полосатая юбка.
Улыбнулась, задела подолом.
Бальтазар остановился, разинул рот – глядел ей вслед, пока не скрылась.
– Что встал?
Эгберт.
Бальтазар вздрогнул, точно от забытья очнулся.
– Задумался.
– Думать будешь, когда ни на что другое сил уже не останется. Идем, – не слишком приветливо сказал ему свойственник.
И они пошли дальше.
Что есть рудник? Вход в подземное царство. Шахта зияет разверстым лоном и ежедневно принимает в себя людей. По узкому проходу, по лестнице, а то и просто по древесному стволу с обрубленными ветками спускаются они в лоно земли.
Неисчислимые сокровища спрятаны там среди бесконечных опасностей.
Что есть рудник, как не микрокосмос, каждой своей малой частью повторяющий великие составляющие Вселенной? Разве нет здесь небесной тверди – деревянных распорок, земной основы – влажной почвы выработки, звезд – самородков, бури – взрывов, разве не таит шахта своей благодати и своей напасти?
Здесь добывают руду темно-серебристого цвета, с холодным хищным блеском, – на свинец и серебро. И золотистую – на медь. И очень немного добывают здесь золота.
Руду дробят пестами, молотами, промывают в деревянных корытах. Это тяжелая работа, и за нее мало платят.
Потомственные горняки не занимаются этим. Ежедневно – и так год за годом – спускаются в шахту.
Что есть человек, как не микрокосмос, повторяющий каждым своим членом Вселенную? Разве нет у него своего солнца – сердца, и своей луны – желудка, своих вод и своей земли, разве не из глины он слеплен, разве не Духом Божием осиян?
Год за годом микрокосмос спускается в микрокосмос, и неохватная Вселенная обнимает их своими благодатными руками.
В 968 году три старателя перевалили Разрушенные горы и с северо-востока спустились к Оттербаху. Они шли со стороны Энцерсдорфа, большой деревни, сейчас разрушенной.
Имя одного было Клаппиан, второго – Нойке; третье же имя потерялось.
Несколько месяцев назад они сошлись вместе, решив воспользоваться правом горных свобод. Тогдашний правитель Раменсбурга, Гоциус Длинноусый, предоставлял возможность изыскивать руды и драгоценные камни всем, кто ни захочет, – только десятину плати.
Труден был их путь, много невзгод претерпели на пути, дважды отбивались от разбойников, едва не были завербованы в армию. Но тот, чье имя потерялось, был человеком твердой воли. Найдем свое счастье, твердил он ослабевшим товарищам, не отступимся.
Съели последнюю крошку хлеба. И отчаяние охватило их сердца.
И вот, когда заночевали на берегу Оттербаха, всем троим приснился один и тот же сон.
Сперва на небе появилось светлое пятно. Все ярче горел небосклон, и вот облака раздвинулись, а следом раздвинулась и твердь небесная, и промелькнуло такое сияние, что больно стало глазам. Как будто золото кипело за синим занавесом.
И – пролилось на землю дождем.
Но не падали капли этого золотого потока, а застывали в воздухе, образуя лестницу. И золотой была эта лестница от неба до земли.
А потом на нее ступила сама Богоматерь. Все трое старателей встали на колени вокруг лестницы и преклонили головы. Медленно ступала Пресвятая Дева по дивным ступеням. Синие одежды струились с ее плеч, а лицо, преисполненное сострадания, такое прекрасное, что глядеть больнее, чем на свет.
Огромные глаза у нее были, темно-синие. Ласково смотрела она на трех старателей и улыбалась. А потом сказала: