Мраморный бюст
Шрифт:
«Сниматься, что ли, собирается до пояса? – предположила Ольга Николаевна и сейчас же у нее возникла ревнивая мысль: – Для чего, для кого? Может быть, завел себе любовницу и хочет ей подарить поясной портрет? Я-то забочусь, как дура, только и думаю о них с Лидкой, а они живут в свое удовольствие, наслаждаются».
И вдруг в эту минуту Виктор Акимыч задел ногой за подставку. Она загремела, он вздрогнул, оглянулся и встретился глазами с Ольгой Николаевной. Теперь ей уже больше нельзя было играть в прятки. Да и незачем, надо было все выяснить сразу. Она села на кровати и враждебно спросила:
– Ты что это такое делаешь?
– Да вот тут что-то морщит у меня…
Он сконфузился.
– Врешь ты – морщит! – крикнула Ольга Николаевна. – Я ведь все вижу: ночью перед зеркалом пялишься… Для чего это? Для кого это тебе понадобилось изображать из себя?…
Она не уточнила, что именно изображать, но женским чутьем угадала – это совсем не то, что она подозревала.
Он подошел к ней, виноватый, и заискивающе произнес:
– Оленька, это я… в общем, одно дело задумал. Я тебе потом скажу. Ничего плохого, честное слово! Даже хорошее. Ты не обижайся, только я сначала с Лидой посоветуюсь, потому что у нее развит художественный вкус. Ты даже сама потом будешь довольна, вот увидишь. Разве я тебя когда-нибудь обманывал?
Все это было сказано так искренне и таким нормальным голосом, что Ольга Николаевна совершенно успокоилась: нет, никакой болезни у него нету и уж во всяком случае нет никакой любовницы. Это самое главное, чтоб ни того, ни другого. А если не хочет говорить – все равно долго не продержится.
– Ну ладно, – сказала она примирительно. – Только поставь обратно фикус. Фантазии у вас, что у отца, что у дочки. Да ложись спать, первый час!
Разговор с дочерью у Виктора Акимыча состоялся через два дня, в воскресенье, когда Ольга Николаевна пошла в магазин.
Лида говорила по телефону:
– Для меня это серьезно… Что? Не знаю, как для тебя, Сеня, а для меня это очень серьезно…
– У меня тоже к тебе серьезный вопрос, – тихо сказал Виктор Акимыч.
Лида махнула рукой и еще минут сорок говорила о том, что она что-то понимает, а чего-то не понимает, и ей надо выяснить, и надо обязательно встретиться, потому что по телефону она не может…
«Ох, любит моя дочка поговорить», – подумал Виктор Акимыч и, усевшись в кресле, терпеливо стал ждать конца телефонно-любовного разговора.
Когда Лида наконец оторвалась от трубки, он сказал:
– Дочка, мне нужно с тобой посоветоваться. Понимаешь, захотелось мне осуществить одну мечту. Ты вот, например, мечтаешь о своем студенте. – Лида пожала плечом и посмотрела на часы. – Да ты не обижайся. Разве я говорю, что это плохо? Вое девочки мечтают. Как поется в частушке: «Загорелася солома, так и пыхает огонь, захотелось девке замуж, так и топает ногой». Ну-ну, не буду, извини, если не понравилось. Так вот я о чем. Все мы, как в старину говорилось, под богом ходим: сегодня ты, а завтра я.
– Слишком длинное предисловие, папа. Частушки, поговорки. – Лида опять посмотрела на часы. – Покороче, пожалуйста.
– Могу и короче. Узнал я, дочка, что есть такая мастерская, где делают памятники… Постой, не перебивай. Я, конечно, отдаю себе отчет, что, несмотря на кое-какие мои заслуги, – между нами говоря, не такие уж ничтожные, – памятника мне не поставят. Хотя я и приношу, пользу в своей области, может быть, не меньше, чем любой поэт…
– Папа, оставим литературу в покое, – нетерпеливо сказала Лида. – Поэты украшают жизнь.
– Хозяйственники тоже украшают, – заметил Виктор Акимыч. – Но не в этом суть. Суть в том, что умри я и…
– Фантазия! – авторитетно сказала Лида. – Ты еще лет тридцать проживешь.
– Конечно, я не против этого, – согласился Виктор Акимыч. – Но и через тридцать лет и через сорок умирать – не миновать. И вот, когда я думаю о том, что – умрешь, похоронят, как не жил на свете, и современники даже позабудут черты твоего лица, не говоря уже о потомках, которые и представления не будут иметь, то как-то немножко обидно становится… Нет, Лидушка, откровенно тебе скажу: я не об этом думаю, и в данном случае не о потомках, я их не знаю, они меня не знают, так на так. Просто узнал я про эту мастерскую и мне захотелось увидеть свой бюст в мраморе или в бронзе…
– Какая чепуха, – сказала Лида. – Когда соберешься умирать, лет через тридцать, тогда об этом и говорить.
– Лидуша, кому ж тогда интересно – старческий бюст! Если заказывать, то именно теперь, когда в расцвете сил. Я опять-таки повторяю, что умирать не собираюсь, но если это когда-нибудь случится, то ни мать, ни ты, не говоря уже о вышестоящих организациях, памятника мне не поставите. Вы пожалеете денег, откровенно скажу, хотя сбережения у нас имеются. Мы выиграли по золотому займу и еще, может быть, выиграем. А вот ты представь себе такую картину, что я увековечен где-нибудь, ну хоть на Ваганьковском кладбище. Или лучше на Новодевичьем. И каждый проходящий, посмотрев на бюст и прочитав золотую надпись, заинтересуется, может быть, почувствует благодарность или просто полюбуется на художественное произведение. Все равно приятно.
Лида посмотрела в окно и задумалась. Недаром она училась на литературном и развивала свою фантазию. Ей живо представилось: весна (она мысленно сократила срок жизни своего папы на тридцать лет), цветет сирень, поют птички, солнце светит с высоты, и они с Сеней идут по дорожке. Останавливаются перед мраморным бюстом. Гордая голова, широкие плечи. «Это мой папа», – говорит она, и прозрачная слеза затуманивает ее большие голубые глаза. А Сеня, высокий и стройный, осторожно обнимает ее за плечи и привлекает к себе: «Не грусти, Лида, я люблю тебя…» До сих пор он не говорил ей этих слов, но тут, в располагающей тишине… Даже у Мопассана есть рассказ вроде этого.
– Ты о чем задумалась, дочка?
– Знаешь, папа, я думаю, что это не так уж глупо.
– Вот видишь! Я знал, что найду в тебе поддержку. А мать сейчас начнет выспрашивать – почем мрамор, то да се. Конечно, это не дешево, я уже примерно справлялся: материал, скульптор и это… что под себя… пьедестал. Но я знаю, что потом ведь и вам будет приятно: отцовский памятник, собственный монумент.
При этих словах Лида насторожилась и спросила:
– А какого размера?
– Ну, я так полагаю ориентировочно… метра полтора в высоту.