Чтение онлайн

–  Слыхал, Святополк Бориса убил!

–  Братоубивец!

–  Борис-то тихий был князь.

–  Окаянный!

–  Вестимо, окаянный!

Трудно людскую молву унять. Велел Святополк народу меды выставить, ин хуже, хмель совсем языки развязал.

В княжьих хоромах, как и при князе Владимире, что ни день, пируют от обеда и допоздна. Уже с полудня кличут горластые зазывалы гостей:

–  Дружину старейшую, боярскую, князь Святополк кличет на званый обед!

Тех дважды не приглашать, торопятся в гридню, рассаживаются за дубовыми столами всяк на своём месте, как издавна повелось.

Просторная гридня украшена еловыми и сосновыми лапами, пучками полевых цветов. На полу ногам мягко от толстого слоя соломы.

Святополк сидит за столом, на помосте, рядом с Марысей, в рубахе яркой, шёлковой, от ендовы хмельного мёда раскраснелся, на высоких залысинах пот бисеринками. Княгиня тоже в нарядном сарафане, губы в довольной улыбке. Ещё бы, как оно обернулось. Совсем недавно за крепким караулом в смердовой избе Дни коротала, а ныне княжение киевское…

Вся гридня столами уставлена. Воевода Блуд уселся у самых ног княгини Марыси, туда-сюда покачивает большой головой, хихикает беспричинно.

Не терзают Блуда сомнения, и совесть душу не гложет, что бросил княжича Бориса в беде. В тот день, когда боярин Путша велел ему увести в Киев к князю Святополку дружину, он догадался, что Борису осталось Мить недолго, но не захотел стать на его сторону, переметнулся к Святополку…

За столами, поближе к княжескому помосту, один к другому жмутся бояре Путша, Еловит и Тальц, а за ними Другие бояре, тысяцкие, сотники. Шумно, весело на пиру. Едят и пьют без меры. Отроки с ног сбились, не успевают наполнять ендовы, снедь на столах менять.

Под столами собаки подняли возню, кости не поде» лили. Путша пнул ногой первую попавшуюся, собака заскулила.

За гвалтом и гомоном мало кто заметил, как в гридню вошёл запылённый воин, направился к князю, склонившись, сказал ему что-то. Святополк побледнел, стукнул кулаком по столу. Сидевшие поблизости стихли. Путша, слышавший, что сказал гридин князю, шепнул Еловиту:

–  Воевода Александр не в Киев направился, в Новгород, к Ярославу.

Святополк тяжело поднялся, глаза злобные, открытым ртом воздух ловит, задыхается. Дёрнул ворот рубахи, так что с треском отлетела золотая застёжка, выкрикнул:

–  Предал воевода Александр, козни творит! Я не забыл, как они меня с Владимиром обманом из Турова в Киев затащили! А Ярослав-то? Мало ему Новгорода, мою дружину переманивает… Не бывать тому! Отдам червенские города Болеславу и сестру мою Предславу ему в жены! Избью братью свою и приму власть русскую един!

В гридне тишина наступила, гости не шелохнутся. Путша торопливо поднялся, обнял Святополка за плечи, навалился рыхлым телом, усаживает, успокаивает:

–  Полно, князь, печалиться, пускай его уходит воевода Александр. Всё одно не слуга он те. Был псом у, Владимира и остался таковым. Ярослав же в Новгороде сидит до поры… Скоро и Горясер заявится к те с вестью радостной…

А Еловит налил корчагу мёда, сует Святославу в руки:

–  Пей, княже, пей!

князя Мстислава тиун огнищный, боярин Димитрий, телом худ, но важности хоть отбавляй. Борода у боярина пушистая, посеребрённая, шапка и зимой и летом высокая, соболиная, а длинная шуба, до пят, горностаевым мехом оторочена.

Отстояв утреню и отбив не один десяток поклонов, Димитрий с лёгкой душой покинул церковь. У крепостных ворот задремавшему дозорному ткнул под бок:

–  Спят на полатях, а не в дозоре. Вдругорядь примечу, на суд к князю доставлю. Дозорный, безусый отрок, виновато переморгал, а боярин направился своей дорогой.

Навстречу с пустыми вёдрами на коромысле шла резвая бабёнка, отвесила боярину поклон, на губах промелькнула улыбка. Димитрий оглянулся, почесал пятерней бороду, сказал сам себе:

–  Эко создание!

Хоромы Димитрия вплотную примыкают к княжьему терему. Делал их, и княжий дворец, и боярские хоромы, нерусский мастер, а потому и крыши получились островерхие, на иноземный манер.

В хоромах тихо и спокойно. Димитрий в тёмной передней скинул шубу и шапку, поплевал на ладони, стянул сапоги и, шлёпая босыми ногами по дощатым половицам, прошёл в горницу. Боярыня, бездетная Евпраксия, молодая, белотелая, повязав голову повойником [76] , дожидалась мужа. На столе стыл завтрак. Димитрий молча пододвинул стул, уселся. Девка в ярком сарафане внесла на глиняном блюде дымящуюся гречневую кашу, поставила перед боярином. Тот, почерпнув ложкой, подул:

–  Горячо.

–  С жару же, - промолвила Евпраксия.

–  Квасу испить.

Девка метнулась в погреб, мигом возвратилась с кувшином. Димитрий налил в ковш, выпил не торопясь. Вошёл Мстислав, поздоровался шумно. Боярыня встала, отвесив поклон, протянула нараспев:

–  Садись, князь, к столу да отведай нашей еды.

–  Отчего не поесть.

Мстислав уселся рядом с Димитрием. Девка подала ему миску.

–  Вот уж что люблю, то люблю, - усмехнулся Мстислав.
– Знаешь, боярыня, чем князя потчевать.
– И покосился на Евпраксию. Та зарделась невесть отчего.

Ели молча.

Отодвинув пустую миску, Мстислав сказал:

–  В Корчев поплыву. Кузнецы там знатные. Дружине и полку Яна броня нужна да мечи. Надобно посаднику Аверкию наказать, чтоб всё оружье к нам направлял, всё купим.

–  Не сидится тебе, княже, - вставила боярыня.
– От Киева не передохнул и сызнова в дорогу.

–  Дорога-то недальняя, - не выдержал Димитрий.

Та будто не заметила недовольства мужа, продолжала:

–  Недальняя, да хлопотная. Оженился бы, князь Мстислав.