Чтение онлайн

Было яркое солнечное утро, когда юриному папе сказали на работе, что у него сегодня выходной день.

— А я-то и забыл!— воскликнул дядя Саша и хотел приняться за работу, но в это время вошел директор и громко сказал:

— Вот что, товарищи,— я замечаю, что многие из вас не пользуются своими выходными днями. Я прошу, чтобы этого больше не было. Машину и ту мы останавливаем, осматриваем, подвинчиваем, смазываем, а вы хотите работать без остановки! Нет, ребята, этот номер вам не пройдет! Надо научиться отдыхать, чтобы потом еще лучше работать.

Вот, к примеру, товарищ Иванов. Хорош гусь, нечего сказать!— и он похлопал по плечу дядю Сашу.— Вместо того, чтобы отдохнуть, подкрепить свои силы, притащился на службу в день своего отдыха, да еще на деревянной ноге! Иди-ка, старина, назад, хоть ты и ударник,— и он опять похлопал дядю Сашу по плечу.

Оба смеялись.

— Ну, отдыхать, так отдыхать,— сказал дядя Саша,— кстати, меня ждет целый выводок ребятишек. Все хотят, чтобы я им показал, где похоронил свою ногу.

— Ишь чего захотели! А ты им не показывай, а то еще откопают и прилаживать тебе станут.

Через час дядя Саша шел окруженный ребятами. Те наперебой задавали ему вопросы.

— Так вот, товарищи,— начал дядя Саша свой рассказ.— Помните, я вам про архангельскую тюрьму говорил, как там рабочих живых в гроб заколачивали? Помните?

— Помним! Помним!

— Позднее многих из нас увезли из этой тюрьмы на остров Мудьюг.

В Архангельске загнали нас на пароход в самый низ, в трюм, и сидели мы там, как корабельные крысы. Куда везут нас — не знаем. В трюме духота, жара. Слышим, как на палубе топают ногами да скрипит где-то в стороне цепь. Есть хочется, а впереди одна неизвестность…

Когда нас вели по улицам Архангельска — лавочники, торговцы, купцы, заводчики, фабриканты, чиновники — ругали нас, смеялись над нами. Мы были ободраны, грязны, спотыкались от усталости. Один поп не утерпел: так обругал нас, что даже ломовой извозчик не придумает такой ругани.

— А ты, дядя Шура, помнишь, как он вас обругал?— спросил Алеша Черногоров, забегая вперед и толкая встречных прохожих.

— Не помню, Алеша. Да и знать этого не следует. Теперь всякую ругань уничтожают.

— Даже—даже и буржуев нельзя ругать?— протянул удивленно Лева Пассер.

— Буржуев, Лева, надо не ругать, а победить. Наш народ сотни лет ругался, а победил царя и помещиков только 16 лет тому назад.

Подошли к скамейке на набережной и все уселись. Дядя Саша продолжал рассказ: .

— Привезли нас на остров, а там уж, ждали белогвардейцы-французы. Смотрим — у нашего начальника глаза, как у волка. Видим мы по его роже — злой человечишко этот французик. Он был комендантом острова, лейтенант.

Был у лейтенанта помощник, а потом еще переводчик — русский белогвардеец. Но хуже всех был на острове доктор. Тоже француз.

Не доктор, а мясник какой-то!

Когда, бывало к нему приходили больные, он встречал их с хлыстом в руках и с револьвером на столе. Лекарств у него никаких не было — одна горькая микстура. Прописывал он ее всём больным от всех болезней. Но больше всего он смеялся над больными. Если больной исхудал и обессилел от работы, он обязательно посоветует побольше работать и поменьше есть.

Он встречал их с хлыстом в руках.

— Почему это так, дядя Саша? Ведь, говорят, французы грамотнее нас? — спросил Коля Сайкин.

— А вот почему, Коля: у французов, у англичан и у других капиталистов есть много колоний [3] — в Африке, в Азии.

И вот, чтобы выколотить из негров, индусов как можно больше, посылаются туда самые скверные людишки, вроде этого доктора — француза. Буржуи — французы и англичане — хорошо платят своим чиновникам и заставляют немилосердно расправляться со своими рабами в колониях.

Если бы капиталисты — французы и англичане — удержали советский Архангельск, они сделали бы и нас своими рабами. Но они здорово ошиблись! Правда, они поиздевались над нами: битком набили тюрьмы, а кто был поопаснее, отправили на каторгу и для наблюдения над нами послали таких собак, что даже ихние же французские солдаты плакали… Были и такие случаи…

Бывало — осматривают нас на морозе. Выстроит доктор человек 70 на снегу, велит раздеться. Мороз — дышать нечем. Зубы стучат! А доктор не торопится,— расхаживает.

Помню, как-то раз я совсем обледенел. Готов был броситься на него с кулаками. Но не мог этого сделать: за это расстреляли бы не только меня, но и многих других.

Подошел ко мне этот доктор,— колониальный чиновник — и спрашивает:

— Служил?

— Служил,— отвечаю я.

— Много нашего брата убил?

— Давно было. Не помню.

Посмотрел на меня доктор, помолчал, а потом и говорит: — Пошел вон, собака! Стану я тебя лечить! Дожидайся!.. Ударил меня по лицу стэком, а вечером посадил в карцер.

— А это что такое, папа?—полюбопытствовал Юрик.

— Вы даже не знаете, что такое карцер!—воскликнул дядя Саша.

— Эх вы, желторотые цыплята! Городового бы вам показать.

Лева Пассер, Алеша Черногоров, озорник Вовка и даже Юрик и Сережа-пионер переглянулись друг с другом и смущенно улыбнулись: дескать, как же это, товарищи, у нас вышло? Никто из нас не знает такой вещи? Вот тебе на-аа! Промахнулись!.. Старик теперь будет смеяться.

— И не узнаете ребятишки!— воскликнул дядя Саша.

Карцеры уничтожила советская власть, а раньше они были не только в тюрьмах, но и в солдатских казармах и даже в школах, особенно в военных. Вот время-то было!..

— А как, папа, строились карцеры?— спросил Юрик.

— А вот как: вообрази себе маленькую комнатку — два шага в длину, один — в ширину. Окон, печки, стола, стула, постели — ничего нет! Дверь железная, тяжелая. В комнате темно, холодно, сыро, плесень, грязь, крысы. В таком каменном мешке тихо, как в земле, в гробу, в могиле. Эта тишина очень действует на того, кто сидит в карцере.