Чтение онлайн

— Выпить хотите?

Я опешил. Он не стал дожидаться ответа, и сказал:

— Выпьем, — и с этими словами принёс пол-литровку, поставил на стол, достал из холодильника тарелку солёных грибов, огурцов, нарезал хлеба, налил в стопки, будто спешил, чокнулся:

— Примем…

Откинулся на спинку плетёного кресла. Закинул ногу за ногу.

— В плен к немцам я попал в первые месяцы войны. Был в концлагере на Холодной горе в Харькове… Как-то так получилось, что мы, несколько человек, — любители художественной самодеятельности, — объединились в группу, были среди нас и профессионалы, в основном, музыканты из армейских частей. Пели русские песни. Получали за это дополнительную баланду, делились с товарищами.

О нашей самодеятельности стало известно командующему 2-м воздушным флотом гитлеровцев генералу Рихтгофену, и он решил создать хор подобный хору донских казаков из эмигрантов, которым руководил Жаров. В лагерь прибыл немецкий музыкант обер-фельдфебель Фишер, отобрал певцов и музыкантов и под конвоем увёз в Мариуполь.

Первый концерт был дан для командиров частей 2-го воздушного флота. Высокомерные фашистские вояки азартно аплодировали унтерменшам. Наш хор стал выступать в немецких частях.

Потом Рихтгофена перевели в Италию. Наш хор вместе с имуществом и личными вещами генерала 4-х моторным Юнкерсом был доставлен на аэродром Шампиньо под Римом. Поселили нас в городе Фраскатти в 18 километрах от столицы. Мы давали концерты и для немцев, и для местного населения. Простой народ симпатизировал нам. До конца жизни не забуду концерт на площади города Альбано. Тогда даже остановилось трамвайное движение.

Он снова разлил водку в стопки.

— Всё это время мы старались наладить связь с местным партизанским движением, но нам это не удавалось. Только в 1944 году мы перешли в партизанский отряд на горе Монте-Бальдо.

На минуту он задумался, потом продолжил:

— Через местного жителя нам было сообщено, чтобы мы пришли в местную тратторию. Это ихний трактир или кафе… Я с приятелем ушли из расположения немецкой части, в которой содержались на довольствие, и пришли в указанное место.

Хозяин налил нам вина и поставил на один стакан больше. Было условлено, кто подойдёт и выпьет этот стаканчик, тот наш проводник. Мы ждали этакого бодрого крепыша, а к столу подошёл седой старик, слепой на один глаз. Выпил и сказал:

– Адьямо, рогацци! Идите, ребята!

Мы пошли по узкой улочке за ковылявшим стариком. В переулке он остановился и сказал:

— Идите вон за той старухой.

Старуха провела нас километра два в гору и ушла, сказав: «Ступайте за той девушкой».

Впереди нас шла девушка. На ней была чёрная юбка и розова блузка. Шла она не оглядываясь и только когда отошли на значительное расстояние и город пропал вдали, она остановилась и стала то ли нас, то ли ещё кого-то поджидать. Мы подошли к ней. Это была симпатичная, стройная, с каштановыми волосами и чёрными глазами и белозубой улыбкой девушка, лет восемнадцати, не больше. Мы с интересом глядели на неё, она на нас. Из-за поворота тропинки вышли двое мужчин и провели нас к командиру партизанского отряда. — Широкая улыбка тронула губы Павла Егоровича. — Так я познакомился с Лючией…

Меня, ещё двух партизан и Лючию часто посылали в разведку: разузнать, как охраняется тот или иной объект, какой эшелон ушёл со станции и какой пришёл и другие сведения, нужные для партизан. Я плохо говорил по итальянски, поэтому изображал в необходимых случаях, когда немцы проверяли документы, глухонемого и помешанного, что, как отмечали товарищи, у меня неплохо получалось и иногда в свободное время у костра я забавлял их, кривляясь, жестикулируя и делая гримасы, вызывая взрывы гомерического хохота. Обыкновенно Лючия с одним из сопровождавших её итальянцев приходила в город, общалась с жителями, выведывая нужные сведения. А я с товарищем ждали их где-либо на задворках, прячась в винограднике или за валунами. Мы с Лючией стали встречаться все чаще и чаще и наше партизанское товарищество переросло в дружбу.

Как-то сидели мы с напарником в винограднике, поджидая ушедших на задание Лючию и Франческо, молодого шестнадцатилетнего парнишку. Они давно должны были вернуться, но их всё не было. Уже смеркалось, когда прибежал растрёпанный и запыхавшийся, сам не свой, Франческо и рассказал, что его с Лючией схватили немцы, но ему удалось бежать.

В отряде были очень обеспокоены этим событием. Удалось узнать, что Лючию держат в подвале бывшего особняка местного богача, превращённого немцами в тюрьму. Её допрашивают и должны вот-вот перевезти в немецкий штаб, располагавшийся в другом городе. По пути следования мы и должны были освободить Лючию. Однако этому плану не дано было осуществиться, потому, что осуждённые из тюрьмы должны были отправляться вместе с большой колонной живой силы и техники немцев. Проводить операцию партизанам при такой армаде было бы безрассудно. Джани, командир отряда, принял решение атаковать тюрьму. Она была обнесена забором с колючей проволокой, с въездными воротами, где стоял часовой при шлагбауме. Ещё один караульный стоял у двери снаружи здания. Было ещё с десяток охранников и надзирателей, располагавшихся в караульном помещении внутри.

Немцы несли здесь службу ни шатко и ни валко: ходили в самоволки, доставали вино и частенько попивали. Мы им на этот раз помогли в этом. В назначенный для операции день их посланный загрузился вином под завязку, на халяву, как теперь говорят. Вечером они начали возлияние и вскоре были навеселе. Причастился и часовой у ворот, тем самым притупив глазомер и внимание. Его броском ножа в горло сразил Фёдор Рюмин, бывший циркач из Новосибирска, большой виртуоз своего дела… У нас отряд был интернациональный, и часового у двери сняли поляк Сташевский и белорус Пашкевич. Открыв ворота, наша группа бросилась на приступ караульного помещения. Застигнутые врасплох караульные, охмелевшие, ничего не понимающие, не оказали особого сопротивления. Мы бросились по коридору, где слева и справа были сооружены камеры. Сташевский открывал их отобранными у надзирателей ключами. Я нёсся как ошалелый и орал:

— Лючия! Лючия!

В одном из зарешеченных окошек показалось её лицо. Мы так и впились взглядами друг в друга, забыв об окружающих. Когда дверь открыли, мы бросились в объятия друг к другу.

Павел Егорович настолько разволновался, что не мог дальше говорить. Я не торопил его. Собравшись с мыслями, он каким-то скомканным голосом продолжил:

— Так началась наша любовь. — Глубоко вздохнул. По этому вздоху было понятно, как он переживает. — Это было незадолго до окончания войны. Потом была победа. отправка в Союз. До конца дней своих не забуду, как садился в американскую машину, как поехал… Лючия махала рукой… После победы все думали, что для победителей начнётся другая жизнь. Я считал, что вернусь в Италию и говорил об этом Лючии, Люси, как я её звал. Да где там! Побывал в лагере на Родине, пока не разобрались. В Италию, конечно, не пустили, сказали: и думать забудь. А жить надо. Женился. — Он снова замолчал. — А о Люси помню до сих пор… — Он смахнул с щеки внезапно выкатившуюся слезу и шумно выдохнул, будто сбросил с плеч тяжкий груз.

— Наливай, — предложил он и, когда я налил в стопки, молча выпил. Откинувшись на спинку стула, закрыл глаза и запел:

То не муж с жено-ой,

И не брат с се-е-стро-ой.

Добрый моло-оде-ец

С красной де-е-евице-ей…

Оборвал песню, как всегда, на полуслове и произнёс:

— Лючия любила эту песню, часто просила её спеть. Она сродни итальянским песням.

Мне показалось, голос его дрогнул.

На крыльце мы попрощались. Он крепко пожал мне руку. Не успел я подойти к калитке, как услышал: